— Скажи ей, что я пришла.
Теперь лицо Нилимы приняло выражение обвиняемого, которому приходится, невзирая на полную непричастность к преступлению, доказывать свою правоту.
Когда Банке ушел, она взглянула на меня.
— Ну вот, скажи, как мне теперь быть?
Я все еще не решался сесть и делал вид, что рассматриваю сиамских кукол. Сказать по правде, я надеялся, проводив Нилиму до дому, сейчас же уйти. Мне хотелось побыть одному. И теперь я никак не мог сообразить, что же предпринять в такой неожиданной ситуации? Одно было ясно, что о немедленном моем уходе не могло быть и речи.
— Нам, конечно, следовало вернуться пораньше, — пробормотал я.
— Но разве не мог он чуточку подождать? — воскликнула Нилима, глядя на меня так, будто перед ней был Харбанс. — Он сам сказал по телефону, что не придет обедать! Ну, подумай-ка, можно ли жить в обстановке такой подозрительности? Выходит, мне теперь нельзя прогуляться даже с его собственным другом? С другом, которому он сам же исповедуется во всех своих делах? Стоит мне улыбнуться, подавая гостю чашку чаю, и он уже вне себя. Я же говорю, у него самого черкая душа, — вот ему и хочется увидеть во мне собственные грехи. Он сам не способен быть в искренней дружбе ни с одной женщиной, оттого ему всегда мерещится, что если я заговорила с мужчиной или коснулась в разговоре его руки, то тут уж непременно проявились какие-то мои порочные наклонности… А теперь они, видите ли, и ужинать не станут, и домой не придут! Ну и пусть не приходит. Если на то пошло, я сама могу бросить его и уйти… В Лондоне, кстати, я получила диплом парикмахера. Будет нужда, поступлю в какой-нибудь салон. Пусть живет сам по себе, а мы с сыном сами по себе. Захочет отнять и сына — пусть забирает! Переживу и это! Мне ничего не нужно, я не возьму себе ни единой вещички из его дома… Честное слово, я устала, я так устала от этой жизни!..
Моей душе было вдосталь и собственной печали; уязвленный ею, я все никак не мог решить, следует мне уйти или оставаться. Вернувшись мыслью на девять лет назад, я снова проходил знакомый путь от того незабываемого вечера до сегодняшнего дня; я вновь продирался сквозь страдания и боль, возродившиеся в новом облике.
— Прежде всего нужно узнать, куда он ушел, — произнес я через силу и все-таки сел на стул. — Если тут просто какое-то недоразумение, его легко разрешить, стоит только встретиться с Харбансом и спокойно обо всем поговорить.
— Я не собираюсь разрешать никакие недоразумения и никакие заблуждения! — продолжала негодовать Нилима. — Сегодня я рассею одно заблуждение, а завтра он впадет в другое. До каких пор мне оправдываться перед ним, словно я преступница? Нет, довольно! Пусть только скажет мне хоть одно слово, я сегодня же уйду из его дома!
В эту минуту вошел Арун, держа на плече, как лук, обруч для хула-хупа.
— Мамочка! — радостно закричал он и, подбежав к матери, приник к ее коленям. Прижимая сына к груди, Нилима исступленно целовала его лицо и волосы.
— Ну, мамочка же! — повторил Арун, отбившись от ласк матери и катя обруч по полу. — Ты послушай! Сегодня тетя Шукла дала мне столько игрушек! Это от Бини! Тетя отдала мне половину всех подарков, которые им вчера принесли. Вот, посмотри, это хула-хуп!..
И он залился восторженным смехом.
— Поди и скажи Банке, чтобы вымыл тебе лицо, — сказала Нилима уже более спокойным тоном.
— Нет, я опять пойду к тете! — возразил Арун и бросился из комнаты, словно опасаясь, как бы мамочка не остановила его. Не успел он исчезнуть, как в дверях появилась Шукла.
— Диди! — воскликнула она укоризненно, но, заметив меня, молча остановилась на пороге.
Нилима неприязненно скользнула по ней взглядом.
— Вот, сама видишь, в каком аду я живу! — сказала она сестре.
— Вы с ума сошли! — Шукла, преодолев свое смущение, вошла в комнату и села на стул, стоявший рядом с моим. — Неужели вы не можете понять бхапа-джи? Если вы не поняли его за все эти годы, то уж я и не знаю, когда вы его поймете!
— А я никогда не смогу его понять! — Голос Нилимы снова дрожал от гнева. — И почему только я? Ни одна женщина в мире его не поймет!
— Вы несправедливы к бхапа-джи, — строго, как старшая, продолжала Шукла. — Он ведь такой хороший, в мире нет человека лучше его. Вы куражитесь над ним, а он все терпит. Окажись на его месте любой другой, вы узнали бы тогда, что такое муж. Он и минуты не терпел бы ваших выходок!
— Слышать ничего об этом не желаю! — сердито возразила Нилима. — Хорошенькое дельце — это я-то над ним куражусь? Он сделал мою жизнь невыносимой, а ты смеешь говорить, что я несправедлива к нему! Я отлично знаю, что и ты ненавидишь меня в душе! И почему ненавидишь, тоже прекрасно понимаю…
