Ничего не отвечая, Шукла смотрела на сестру с укором. Утром, когда я увидел ее в первый раз, она была неприбрана. Теперь же снова, будто вдруг перестав быть замужней женщиной, хозяйкой дома, она превратилась в совсем юную девушку. На ней было длинное сари из небесно-голубого аурангабадского шелка, на лицо ниспадали непокорные локоны. Не знаю, то ли и в самом деле эти локоны были неотразимо прекрасны, или таково уж было тогда состояние моей души, но меня очаровывала в ней каждая мельчайшая черточка. Мне опять пришла на память фраза, произнесенная однажды Бхадрасеном: «Она излучает красоту», хотя, впрочем, сидящий во мне прожженный газетчик предлагал моему мозгу совсем иные, ставшие для меня привычными за девять лет журналистской практики, оценки и слова…
— Вы же сами понимаете, диди, какую неправду сейчас говорите! — воскликнула наконец Шукла, прервав свое молчание. — Вы знаете, как я люблю вас! Я столь же хорошо постигла ваше сердце, как и сердце бхапа-джи. Вы чисты душой, я это знаю, и я уверена, что не в вашем характере хитрить и лицемерить. Но, диди, разве не следует вам всегда помнить, чем бывает недоволен бхапа-джи? Зачем, зная его нрав, вы все-таки во всем поступаете вопреки его желанию? Что нам за радость дразнить его! У бхапа-джи золотое сердце, он готов простить самые жестокие обиды, сотням других людей совсем не дано такое благородство. Почему же вы видите в нем одни лишь недостатки и не хотите замечать его достоинств? Говорите сейчас что вам вздумается, но я, честно сказать, глубоко страдаю, видя ваше поведение!..
— Конечно, ты страдаешь, как же иначе! — в том же тоне отвечала ей Нилима. — А я, значит, никогда не страдаю! Мне это не дано!
Шукла бросила взгляд на меня, потом, беспокойно подвинувшись в кресле, поднялась на ноги и продолжала:
— Даже и не знаю, сколько раз я просила вас не говорить лишнего. Ведь я и о себе часто думаю: успеваю ли я делать для Сурджита хоть десятую долю того, что он делает для меня? Но по крайней мере то, что в моих силах, я стараюсь сделать со всей душой. Поверьте, если бы вы для бхапа-джи…
— Между мной и тобой есть великая разница, не забывай об этом! — Нилима тоже встала. — Для тебя семейная жизнь — все, для меня далеко не все. У меня есть и еще кое-какие потребности!
— Вот и губите ради этих своих потребностей и жизнь Аруна, и жизнь бхапа-джи, да и свою тоже! — Шукла даже побагровела от негодования. — Что еще можно сказать? Ваша жизнь принадлежит вам, и только вы вправе устроить ее хорошо или погубить… — И она в порыве гнева вышла из комнаты.
С минуту мы оба молчали. Нилима села на прежнее место и закрыла глаза; казалось, она еще раз обдумывала только что сказанные его слова. Потом со вздохом снова встала и обратилась ко мне:
— Пойдешь со мной?
— Куда?
— Как знать, куда? Туда, где он может оказаться. Я знаю несколько таких мест.
— Ты полагаешь, что и я должен пойти с тобой?
— Конечно! Если я явлюсь одна, может получиться еще хуже.
Мне ужасно не хотелось идти с ней, но можно ли было поступить иначе в такой ситуации? Наконец, приняв на свою встревоженную душу двойное бремя страданий, я поднялся и ответил сдержанно:
— Ну что ж, идем.
Мы не нашли Харбанса ни в одном из тех мест, где он имел обыкновение бывать. Ни у Рамеша, ни в доме босса по нынешней службе, ни даже у того шведского писателя, к которому Харбанс иногда захаживал выпить вина и потолковать о литературе. Его не видели и в кафе, не оказалось его и на Хануман-роуд. Я был уверен, что мы напрасно кружим по городу и что к ночи он сам непременно вернется домой, но Нилима не желала внимать моим доводам и скоро взвинтила себя так, что мне стоило немалого труда успокоить ее. Отчаявшись в своих поисках, мы снова сели в такси, намереваясь поехать домой, в Дефенс-колони. Но когда машина приблизилась к «Воротам Индии», я вдруг вспомнил нашу с Харбансом давнюю беседу на лужайке возле этого монумента, и меня осенила догадка: а не здесь ли он и сейчас? Мы остановили такси и пошли через широкий газон. Мое предположение оправдалось. Через некоторое время мы обнаружили виновника тревоги одиноко лежащим на траве. К нему привел нас тускло вспыхивающий во мраке огонек сигареты.
— Харбанс! — позвал я.
Он пошевелился и встал с земли.
— Ты здесь!? — воскликнула Нилима. Было очевидно, что ее острое беспокойство снова обратилось в гнев. — А мы-то ищем тебя, весь город объехали!
— Мне захотелось подышать свежим воздухом, — каким-то подавленным тоном объяснил Харбанс.
— Ну, конечно, для тебя это прогулка на свежем воздухе, — возмущалась Нилима, — а мы должны бегать и волноваться.
— Из-за чего? Разве я сделал что-нибудь плохое?
— Зачем ты сказал Банке, что этой ночью не вернешься домой?
— Мне не хотелось быть дома.
— Тебе не хотелось! А могу я спросить, отчего тебе не хотелось быть дома?
— Я не обязан объяснять тебе это.
— Ты не обязан объяснять! Вот так же когда-нибудь ты убьешь человека, а потом скажешь, что не обязан объяснять, зачем это сделал!
— Знаешь что, — проворчал Харбанс, — сейчас я не расположен к длинным разговорам.
