Зловонный дым застилает небо, грохочут барабаны удаляющегося персидского войска. Среди смрада и черных руин порой еще слышатся слабые, полумертвые отголоски «Миян ки тоди». Где-то вдруг прогремят и вновь умолкнут барабаны-табла. Жалобно звякнет и замрет ножной колокольчик. Последние вздохи издает мальхар — некогда торжествующая песнь в честь прихода поры дождей. Всхлипывает асавари, прежде радостный утренний гимн. Над развалинами домов осиротело блуждают души тхумрий, нежных любовных песенок, словно жалуясь: кто же теперь будет весело распевать нас, кто станет согласно вторить нашему ритму кивками головы? О, ныне все небо над Дели затянуто мраком, густым и смрадным туманом! Развеется ли он когда-нибудь в будущем? Загорятся ли снова в ласковой вечерней темноте волшебные светильники голосов? Вернется ли на свое место престарелый знаток и хранитель великого искусства пения и музыки? И станет ли когда-нибудь вновь этот зловещий черный провал над головой тем радостным, звенящим от песен небом, каким его знали делийцы прежде?
А старый Тахт-е-таус, которого через Кабул везут в далекий Газни, горестно вздыхает: каким же грузным и неуклюжим сделался он вдруг — словно груда металла или камня! Куда же ушло все то, что позволяло ему быть столь нежным и чутким к движениям и звукам? Где гордый дух его? Может быть, загнанный в день страшной резни в глухие переулки за Чандни-чоук, он навсегда почил там жертвой насилия? Или же сам великий покровитель искусств принужден был оставить его возле городских ворот?..
…Где-то вдали едва мерцает похищенный Кох-и-нур…
Каждое утро из бесчисленных делийских кварталов и переулков выезжают тысячи велосипедов, а по вечерам, неся на себе усталых, изнуренных седоков, они возвращаются в те же кварталы и переулки. По широким проспектам и многолюдным улицам снуют разномастные автомобили бесконечного множества марок и типов — от «олд-мобайла» тысяча девятьсот второго года до «додж кингсвея» самой последней модели. Пестрыми, гудящими потоками растекаются они по городу — по Хардинг-роуд, через Сундар-нагар и Чанакьяпури, по Северному и Южному авеню, до краев заполняя Джанпатх, Раджпатх, Олд-Мил-роуд, Парламент-стрит, Коннот-плейс, Коннот-серкус!..
Все друг другу соперники в этой неистовой гонке. Все воюют против всех. Дом делийца — его крепость, его Газни…
Шины автомобилей шуршат по асфальту городских улиц. От Сапру-хаус — к Вигьян-бхаван, от Вигьян-бхаван — к отелю «Ашока», от отеля «Ашока» — к аристократическому Челмсфорд-клубу, от Челмсфорд-клуба — к Красному форту…
В галереях Коннот-серкус все ваше внимание занимает беспокойная, снующая во все стороны толпа. Сверкают и переливаются перед глазами сотни цветов и оттенков, образуя огромный, живой и подвижный, многокрасочный ковер. Вот чье-то расплывшееся тело никак не может вместиться в узкие одежды, оно так и просится наружу, выпирая всеми своими выпуклыми частями… Вот мелькают чьи-то длинные растопыренные пальцы, они словно ощупывают, оглаживают на ходу каждого встречного… Побежавший было за автобусом чиновник вдруг невзначай рассыпает по горячему асфальту целую пригоршню мелочи и, смутившись, кидается подбирать раскатившиеся во все стороны монеты. В дюйме от него, резко, чтобы не задеть, вильнув в сторону, проносится с сорокакилометровой скоростью трескун-мотоцикл. К остановке подходит еще автобус… Чиновник недосчитал в своей горсти четыре аны, ему хочется и найти наконец пропавшую монетку, и в то же время не пропустить очередь на автобус…
В уличной толпе порой мелькнет некогда хорошо знакомое, но теперь почти стершееся в памяти лицо. Мы оба бессмысленно улыбаемся друг другу, как это делают люди, которым поневоле, против всякого желания, приходится узнавать давно забытых знакомых.
— Как, теперь ты в Дели?
— Да, конечно.
— Но ты же был в Лакхнау!
— Был когда-то. А теперь вот почти уже год, как в Дели.
— Да ну? А я-то думал, что ты по-прежнему в Лакхнау… Ну, как поживаешь?
— Ничего. Тянем потихоньку.
— По нынешним временам и это уже неплохо. Ну, будь здоров! — И этот новоиспеченный «великий деятель» с абсолютным безразличием сует вам руку. — Будет ко мне дело, дай знать. Я ведь теперь в акцизном управлении. Так что, если понадобится виски или еще что-нибудь в этом роде, не стесняйся, понял?
— Хорошо, если будет нужно, я найду тебя.
— Ну, привет! — И он спешит перейти улицу. Но наверняка, еще не достигнув противоположной ее стороны, он успевает начисто забыть о моем существовании…
Вот и кафе — место постоянных встреч подобного рода «великих деятелей». Еще от дверей ваш взгляд различает в среде завсегдатаев несколько обособленных группировок. Первую из них образуют журналисты. Естественно, они с жаром судачат о «фитилях», о всяких скандальных историях и, конечно же, о мировой политике.
