Начавшись с общих тем, беседа очень скоро соскальзывает на конкретные вопросы текущей театральной жизни. Ну, скажите, — возмущается кто-то, — что хорошего, если не упоминать об освещении и декорациях, было в спектакле «Мужеством добытая Урваши»?[74] А каким круглым идиотом представили императора в «Чандрагупте»[75]! А Чанакья?[76] Вы помните, с каким ужасным пенджабским акцентом вел актер эту роль? Да что там! Возьмите ту же Радху в «Прекрасном Мадхаве» — разве не казалось вам, что это вовсе не Радха, а Менака[77]? И что вообще было в ней, кроме откровенной сексуальности? Просто чудо, каким натуральным сделали убранство гостиной в «Цветном стекле»! Но было бы совсем хорошо, если бы актерам вообще запретили входить в нее! Не правда ли, так и казалось, что перед вами толпа уличных торговцев, которых только что оторвали от их лотков на Зеленном базаре?.. Вы не находите, что танец Шачи в «Красавице» был исполнен в самый неподходящий момент?.. Вы говорите — «Дарбар Великих Моголов». Да что в нем, собственно, и было от могольских-то времен? Можно подумать, что вам показывают не дворец императора, а загон для скота, в котором дружно блеет стадо баранов! Какой уж там: прогресс театра после подобных-то спектаклей!. А вы помните Дурьодхану в пьесе «Венисанхар»? Согласитесь, он произносил роль точно как продавец зубного порошка, предлагающий свой товар прохожим….
— Деле доходит до крайности, господа! — Театральный критик Сомендра от возмущения бьет себя ладонью по лбу… — Разве я не прав в том, что постановщики «Венисанхара» просто собрали в одно место дюжину балаганных шутов? И ни один из них не имеет ни малейшего понятия, как надо двигаться актеру на сцене! Похоже, что их навербовали за час до спектакля прямо на улице, посулив каждому четыре аны за участие в пьесе. Искусство заполнения пространства сцены? Они понимают его в единственном смысле — надо бегать по этой сцене, взад и вперед, громко топоча пятками и суматошно размахивая руками. То они, черт возьми, всем скопом жмутся а углу, то вдруг кинутся на середину… Нет, это совершенно невозможно, господа! Порой, думаешь, что тут не театр, а, простите, вертеп какой-то. Признаться, я и раньше видел немало глупых пьес, но это уже вовсе ни на что не похоже!..
— А возьмите пьесу «Алкапури» — разве там был настоящий Нарада? — вторит критику Шайла-бала, начинающий драматург… Она написала уже две пьесы, ужасно гордится, ими и при каждом удобном случае заводит о них разговор. — Попробовал бы только этот актер взяться за какую-нибудь роль в моих пьесах! Я не постеснялась бы схватить его за вихор и отвести в зал для репетиций — пусть сначала поработает как следует. Теперь на сцену лезет всяк, кому не лень, даже такие «актеры», которым впору сидеть в лавочке, зерно развешивать. Ну, скажите, разве это не самое настоящее насилие над нашим театром? К этим людям я применяла бы ту же самую статью, по которой судят насильников в прямом смысле. Они еще опасней для общества, поверьте! Чистота истинного искусства, если можно так выразиться, ценность куда более значительная, чем даже чистота женщины!
— Полегче, полегче, Шайла, — с улыбкой говорит режиссер Захир, похлопав ее по плечу… — Не так громогласно об этом. Представь, что подумают люди?
И тут все взрываются хохотом. Шайла смущена. Чтобы скрыть свой конфуз, она бьет Захира кулаком по руке.
— Ну что ты за тип, Захир! — сердится она. — С тобой ни о чем заговорить нельзя. Самый серьезный разговор ты превращаешь в какой-то балаган!
— А что особенного я сказал? — притворно удивляется Захир. — Я только предостерег тебя. Я твой истинный доброжелатель, и мой долг заботиться о твоей чести, не правда ли? Я понимаю, каждое твое слово исходит из самой глубины души, но… не все же твои слушатели так целомудренны, как я!
Все снова оглушительно хохочут; теперь смеется и сама Шайла.
— Ну, Захир, — грозит она, — запомни: с сегодняшнего дня вообще ни о чем не стану разговаривать с тобой. Ладно, — можешь не считаться со мной, но подумай об этих молоденьких девушках — они ведь ждут от нас совсем другого. Зачем их-то, бедняжек, с толку сбивать?
Молоденькие девушки Мина и Сударшана — восторженные поклонницы театра, лишь недавно приобщившиеся к этому кружку, — смущенно взглядывают друг на друга и опускают глаза. Но тут берет слово драматург Сукхвант, который трижды в год бывает за границей и потому с непобедимым апломбом судит о зарубежной культуре.
