— Вот это да! — говорит поэт и беллетрист Браджендра Кханна. — Одним махом сорвал со всех маски и ушел. Этот парень мне нравится!
— Жаль, что у него негативная точка зрения, а вообще-то он хороший человек, и в уме ему отказать нельзя, — на всякий случай осторожничает поэт Шринивас.
— Пусть негативная или какая тебе угодно, но рассуждает он верно.
— Так, значит, и ты полагаешь, что «новое сознание» — пустое понятие? — возмущается Шринивас.
— Если хочешь, я не вижу толку ни в «новом», ни в «старом» сознании.
— Может, ты вообще не видишь толку в литературе?
— Что это значит «видеть» или «не видеть»? Разве это тоже не пустые слова?
— Это значит, что для тебя и в жизни нет никакого смысла.
— Смысл жизни! — Кханна ядовито смеется. — Это что-то новенькое!
— Ты просто нигилист.
— Может быть, не знаю.
— А если так, зачем сам пишешь?
— Откуда я знаю? Хочется, и пишу.
— Но почему, в конце концов?
Кханна пожимает плечами.
— Возможно, потому, что не вижу для себя иного способа времяпрепровождения.
— Мог бы заняться и чем-нибудь другим.
— Чем, например?
— Ну как это чем? Играй в карты, болтай с друзьями… Да мало ли на свете всяких бессмысленных занятий!
— А чем хуже, если вместо всего этого я сяду да и напишу что-нибудь?
— Но ведь так ты губишь не только свое время, но и время читателей.
— А что в этом плохого? Им ведь тоже надо чем-то занять время.
— Ты садист, и больше ничего.
— Называй меня как хочешь. Мне очень нравится то, что говорит Джанак Сукхария.
— Значит, тебе не дано ничего совершить в своей жизни.
— Пусть так. Ну, а те, которым «дано», что они-то до сих пор совершили?
И в таком духе спор будет длиться до той поры, пока кто-нибудь из друзей не взглянет на часы и не скажет, что пора по домам.
В стороне от всех этих корпораций, в полном одиночестве, сидит известный критик искусствовед Гаджанан. Он, вероятно, опасается испачкать в компании свой модный белый пиджак. Его очень беспокоит и состояние галстука — то и дело он хватается за узел, проверяя, не ослаб ли, не развязался ли он. К тем, кто ищет его общества, Гаджанан равнодушен, а другие — те, с кем он был бы и не прочь потолковать, — сами бегут от него. Впрочем, он прекрасно сознает, что постоянное одиночество создает вокруг него некий ореол таинственности и что люди уважают эту таинственность. Обычно его критические статьи, если только они не заведомо хвалебные, бывают написаны резко и безжалостно. Людям они неприятны, их боятся, и эта боязнь внешне выливается в своеобразное уважение. В своей области он, как говорится, собаку съел. Вот уже двадцать лет подряд он в меру своих сил способствует триумфу или ниспровержению актеров и художников. Даже когда он не произносит ни слова, а только молча дымит сигаретой, самый этот дымок уже содержит в себе некий критический дух. По его колебаниям в воздухе, по характеру извивов и колечек кое-кто даже ухитряется порой предугадать мнение грозного критика.
— Ну что, все один? — спрашиваю я, проходя мимо.
— Да, как всегда, — отвечает он, разглядывая дым от собственной сигареты. — Сядь, посиди со мной.
— А я не нарушу твое гордое одиночество?
Он хватает меня за руку и усаживает рядом с собой.
— Я же знаю, ты не станешь навязывать мне профессиональных тем для разговора. Притом если человек хочет остаться наедине с собой, он с успехом может это делать даже в шумной толпе. Согласен?
— Ну, такой анахорет, как ты, конечно, может.
— Это значит, что и ты думаешь обо мне как другие.
— Ну что ж, может быть, в этом и заключается секрет твоего успеха. Тебе во всем везет. А я вот даже редактора своего никак не ублаготворю.
— С чего ты решил, что это плохо? — возражает он. — За двадцать лет работы я перебывал под началом пяти редакторов, и ни один из них ни разу не сказал, что доволен мною.
— Слушай, а не засесть ли нам обоим за фельетоны о своих редакторах?
