— Но почему же «Натюрморт»? — серьезно возразила его жена. — Разве это название еще не устарело?
— Оно не из тех, которые могут устареть. Если хочешь, так можно назвать добрую треть картин во всем мире. Верно же, Харбанс?
— У тебя сегодня очень хорошее настроение, — уклончиво, словно пытаясь отвести от себя какую-то угрожающую ему беду, ответил Харбанс.
— Слышал? — заметила мужу хозяйка дома. — Сколько раз тебе говорила — не пей больше своей нормы.
— Нет, вы посмотрите на мою жену! — пробормотал политический секретарь, почесывая в затылке. — Что бы обо мне ни сказали, она непременно все повернет против меня. Беспощадная женщина! Даже если я стану пить одну воду, она все равно будет считать меня горьким пьяницей.
То и дело в зале появлялся слуга, приносивший блюда с бутербродами и пирожками. Художник снимал одну картину за другой, заменяя их новыми. В большинстве своем они были абстракционистского пошиба. В них господствовали темные краски, которые так не нравились жене политического секретаря. Но теперь она пыталась замаскировать свое недовольство молчанием.
После Субхаша настала очередь Рандхира. В его картинах преобладали изображения всякого рода человеческих фигур, но встречались и пейзажи. Хотя колорит их был столь же сумрачным, жена политического секретаря несколько оживилась. Устав от однообразия, я поневоле отвлекся и стал разглядывать то голубые шторы на окнах, то кофейные чашки, то блюда с бутербродами. Хотелось поскорей разделаться со всей этой нудной канителью и удрать… Впрочем, зала была обставлена и убрана не без вкуса. Особенно хорош был толстый коричневый ковер, в котором приятно утопали ноги. Стены украшали картины в красивых массивных рамах, хотя сюжеты их лишь ненадолго привлекали внимание. Вдоль стен стояли длинные и широкие диваны. Но, честно говоря, мне не было здесь уютно — должно быть, из-за привычки жить в маленьких скромных квартирах… Рандхир пространно рассказывал что-то об одном из своих пейзажей, а я лениво пробовал определить, чью индивидуальность отражает убранство этой залы — самого ли жилища или обитающих в нем людей? А может быть, здесь было нечто третье, не связанное ни с тем и ни с другим?.. Мне все время хотелось тайком взглянуть на часы, но из приличия я не смел опустить глаза вниз.
Показ каждой своей картины Рандхир предварял кратким предисловием, но часто продолжал свои объяснения и после того, как она была уже снята со стены. Ему хотелось как можно полнее раскрыть причины, побудившие его написать то или иное полотно… Я прикрыл часы ладонью, чтобы глаза мои сами собой, ненароком, не устремились к ним… Игра с придумыванием названий для картин шла тем же порядком — один из присутствующих давал свое название, другой отклонял его и предлагал собственное, завязывался спор и т. д. По-прежнему игру эту возглавлял сам хозяин дома. Иногда он поднимал такой шум, что на минуту я забывал о нестерпимом своем желании взглянуть на часы и вновь начинал прислушиваться к разговору гостей.
Продемонстрировав все свои картины, Рандхир в ожидании их оценки присел на диван, всем своим видом выражая крайнее любопытство. То же нетерпение было написано на лице Субхаша. Однако все молчали, и тогда Рандхир решил сам вызвать своих судей на откровенный разговор:
— Нам очень бы хотелось услышать более обстоятельные суждения о наших картинах. Надеюсь, все понимают, насколько ценными они могут для нас оказаться.
— Я считаю, что все картины очень хороши, — решительно заявил политический секретарь. — Мы чрезвычайно признательны вам за возможность познакомиться с вашим творчеством.
— Но, видите ли, очень возможно, что некоторые полотна кому-то понравились больше, чем другие, и тогда…
— Я же сказал вам, мне понравились все картины без исключения. Прекрасные вещи! А более компетентно смогут их оценить только мистер Гулати и наш друг из «Нью геральд». Вы ведь знаете, что этот господин очень опытный художественный и театральный критик? Учтите, его мнение может оказаться для вас чрезвычайно полезным. Так что рекомендую вам продолжить ваше замечательное собеседование. А мне позвольте тем временем показать Харбансу свой дом, в кои-то веки зазвал я его к себе. Идем же, Харбанс! — Политический секретарь поднялся со своего стула. — Мы начнем с моего кабинета, там все самое интересное. Кстати, я получил кое-какие новые книги, тебе будет любопытно взглянуть на них. Идем, идем! Сидишь каким-то букой, даже смотреть неприятно.
Харбанс бросил беспомощный взгляд в мою сторону и тоже встал с места.
— Сейчас я вернусь, — сказал он мне без всякой видимой надобности и вышел из залы вместе с хозяином дома.
— Я хотел бы задать вопрос, — заговорил после их ухода мистер Гулати, — по поводу той абстрактной картины, которую мистер Мадхусудан назвал «Хиросимой», помните?..
— Нилима, ты ведь тоже у нас впервые, — сказала жена политического секретаря. — Давай поднимемся наверх, я хочу показать тебе свою террасу. Собственно, только из-за нее мне и понравился этот дом. Ну, что, идем?
