— Семнадцать. Они бы подождали год и осудили меня. Так что меня учили полтора года и сказали, что я буду служить стране.
— И что ты сделала?
— Я служила, — открыла я фото своей дочери на телефоне Донны. — Но я не думала, что буду убийцей.
— Ты же говорила, что не убивала людей, — в непонимании сказала Долорес.
— Людей не убивала, — пожала я плечами. — Лишь ничтожеств, но и их воздух не пожирал.
— Мне жаль, Эс, — взяла меня за руку Эбби. — Мне жаль, что всю жизнь до теперь ты так и не прожила.
— Все в порядке, — вытерла я слезу со щеки. — Кажется, теперь все в прошлом.
— Я так не думаю, — сказала Эмили. — Ты правда надеешься, что они тебя отпустят?
— У меня на них есть столько дерьма, что им освежителя воздуха не хватит.
— Ты серьезно? — удивилась Долорес.
— Да. Мне есть кого защищать.
Затем мы пересели в частный самолет, и я не стала ничего спрашивать. Эмили дала мне куртку и сапоги, и только спустя несколько минут я поняла, что в Нью-Йорке сейчас холодно, и моя одежда из Мексики больше не актуальна.
— Может, чай или кофе? — спросила Долорес. — Или хочешь поспать после перестрелки?
— Где она? — задала я вопрос слишком резко.
— С Брайаном и Адамом, — спокойно ответила Донна. — И знаешь, я бы советовала тебе пойти поспать, чтобы ты смогла…
— Я смогу, Ди, — перебила я ее. — Она моя дочь, и я не видела ее дохрена дней. И я вам очень благодарна за все, что вы делали и делаете до сих пор, но я точно знаю сейчас две вещи: первая — хочу увидеть свою дочь, и второе — не хочу спать.
— Вот, держи, — передала мне коробочку Ева.
Открыв ее, я увидела mp-3 плеер и наушники. Я пролистала и там было такое количество музыки, что мне не хватит времени даже на сотую часть ее. В этот момент я посмотрела на Еву взглядом, которым не одаривала никого до этого.
— Спасибо, — шепотом произнесла я. — Я так давно не слушала музыку.
Глупо верить в то, что есть что-то вечное, в том числе и детство моей малышки. Даже не верится, что ей уже полтора года. У нее сейчас идет самый интересный возраст. Она уже самостоятельно ходит и бегает. Наклоняется и приседает. Понимает элементарные обращения. И я не сказала ей ни одного. Прошло несколько часов, и день сменился ночью. Мы летели уже тринадцать часов, и я все это время слушала плейлист, пока Донна не взяла меня за руку.
— Знаешь, просто хочу, чтобы ты знала, — осторожно начала Донна. — Мы через пол часа будем в Нью-Йорке, и ты давно ее не видела.
— На что ты намекаешь? — нахмурилась я, чувствуя прилив раздражения.
— Она ест сама. И пьет сама. И ходит. И бегает. Даже фразы говорит, — улыбнулась она. — Максимум с двух слов, конечно, но это мило.
— Ты хочешь меня разозлить или еще раз напомнить о том, что я не видела ее слишком долго?
— Эс, Боже, — подняла голос Донна. — Почему каждый раз, когда я помогаю тебе, ты думаешь, что я хочу тебя унизить, пристыдить или разозлить? Я просто помогаю тебе и люблю Эстель, потому что она тоже мне как дочь, черт тебя дери!
На несколько секунд все уставились на нас, и тишина почти удушила каждую. Потом лишь прозвучала единственное слово от Долорес: «Неловко», которое было переполнено сарказмом. И лишь когда самолет сел, я остановила Донну, и обняла ее. Я прошептала: «спасибо», но она ничего не ответила. Все ждали пока я выйду первой, и только в этот момент я поняла, что сейчас обниму своего ребенка.
— Ну же, Эс, — улыбнулась Эмили. — Тебе пора.
Моя беременность была полной неожиданностью, которая переросла в ощущения полного счастья. Я выхожу из самолета, и холодный воздух бьет мне в лицо. Быстро сбегая вниз по ступенькам, я вижу Эстель, которая на руках у Адама. Она смотрит на меня, и по мере того, как я приближаюсь, моя девочка начинает улыбаться. Я лишь надеюсь, что она не забыла меня и обнимет без детской боязни.
— Эстель, — оказываюсь я лицом к лицу со своим ребенком, и слезы текут по моим щекам. — Привет, доченька.
Она какое-то время смотрит на меня, а затем выставляет руки вперед. Я без раздумий хватаю ее и крепко прижимаю к себе. Беру ее ладошку и целую венку на запястье. Ты забываешь, какие муки испытываешь девять месяцев, а потом еще, когда прижимаешь ее к груди. Весь мой смысл жизни сошелся на одном маленьком человечке, который равноценен целой планете. Почему я думала, что одинока. Женщина с малышом априори не может быть одинокой.
— Я люблю тебя, — кружу я ее на руках, и она начинает смеяться. — Как же я люблю тебя. Ты знаешь кто я?
В этот момент произошло что-то волшебное, и пошел мелкий снег. Эстель засмеялась, когда снежинка упала ей на носик, а за тем еще и еще одна. Я люблю эту жизнь, и все плохое не в счет. Если она рядом. Только один человек нужен мне, и это мой ребенок. Снег шел, а я держала ее на руках, пока она не начала вырываться.
— Я хочу есть.
— Значит, нам пора, — поцеловала я ее в щеку.
— Отпусти меня.
Я присела, чтобы выполнить ее просьбу, и Эстель пошла слишком уверено к Адаму. Я знала, что так может быть, но она взяла у него жирафика, которого я дала ей, когда они уезжали, и снова направилась ко мне, вручая его.
— Ты мама. Это твоя игрушка.
