Окно связные протерли – пусть и посередке, но белый свет виден. Брился капитан Васюк, вспоминал былое и личное, поглядывал в окно. На сером подтаявшем снегу стояла такая же бело-серая, в пообтертой зимней краске техника, наводили порядок бойцы. Скоро перекрашивать нужно будет. Ротный зампотех и Янис уже озадачились, изыскивают хорошие кисти, трафареты заготавливают. Дело не такое простое: во-первых, трофейную технику нужно обозначать широкими и заметными звездами – иной раз так и норовят всякие заполошенные личности с воплем «Немцы! Немцы!» огонь открыть. Угу, то бдительность… Во-вторых, есть в роте традиции.
Белая буква «Л» на замурзанном борту бронетранспортера выглядела частью камуфляжа, хотя крупную литеру заботливо обвели по контуру. Да, не парадный вид, ну, так и миновали праздники, отмечен день Красной Армии, вот они, будни ближнего тыла…
Тщательно скобля бритвой подбородок, товарищ Васюк решил подумать о насущных воинских делах чуть попозже. Лучше пока о приятном. В декабре были в штабе корпуса, удачно подвернулся фотограф, снялись вдвоем с Янисом. Отлично получились. Ян еще цеплять кобуру с «парабеллумом» не хотел, чудак-человек. «Чужой пистолет, это ж не театр», э, чужих «парабеллов» в природе не бывает, бывают еще не затрофеенные. Нужно будет ему, кстати, что-то приличное на пояс повесить, отдельная рота и вдруг с «наганом» – немножко позорит.
Отослали фото в отдаленные, но родные уголки Родины. Очень скоро Москва нанесла ответный удар – с оказией передали пятизвездочную бутылочку и семейное фото. Вот тут пробило товарища Васюка, прямо навылет, бронебойно-зажигательной с трассером. Даже двумя.
Сидели нижним ярусом Дайна и Анна. Одна с чинным бантом, другая в грозно нахлобученной буденовке – давно изучен фамильный комод Васюков, изыскан отцовский замечательный армейский головной убор. Это верно, такие вещи должны состоять на службе, а не кормить моль в бельевых ящиках. А ведь какими разными сестрицы растут, вот даже интересно, как оно дальше пойдет.
Стояла за стульями, обнимая старших женщин, Анитка. Смотрела в объектив с некоторым вызовом – вот такая я, почти совсем взрослая. Э, и возразить на это почти и нечего.
Сидела тетя Ира в форме, без знаков различия, зато подогнанной и отглаженной. Улыбалась тетя Эльзе – принаряженная и веселая. И мама… Мама, вырвавшаяся, не очень официально, на сутки в Москву…
Капитан Васюк опустил бритву и поразглядывал грузовик. Разбитую фару «мерседесу» поменяли, впихнули от чего-то другого – казалось, подмигивает разноглазая машина. Не особо весело, но с пониманием.
Вот нет ничего веселого в течении времени. Помнилась мама совсем другой, довоенной, и до… гм… московской она помнилась. Эх, жизнь. Много в ней всего сложного и трудного. Но улыбается и жизнь, и мама, хотя впереди еще ого, сколько всего непростого до Победы, да и после.
«Я бы тебя, Серый, точно не узнала. Откуда вдруг командир? Мальчишкой помню, почему-то даже больше как дошколенка…»
Узнала бы, конечно. Своих всегда узнают.
Капитан Васюк вздохнул, осмотрел бритву, подмылил харю и занялся сложным бритьем подносья. Но пришлось снова притормозить, поскольку резаться абсолютно не хотелось, а мысли мешали точности.
Анитка, да… Нет, видимо, уже Анита.
…— Симпатичная стала какая, – сказал Янис, разглядывая фотографию. – И когда успела? Уведут ее у тебя, Серый.
— Это кто?! И как?!
— Не ори. Я не про сейчас, а про какое-то потом. Про послевоенное. Личная жизнь, это же не только письма и поцелуи. Это ведь каждый день. Вы еще не пробовали. А ты дубоватым бываешь. Э, не то что бываешь, но порой склонен.
— Где это я склонен? Нет, склонен, конечно, я не спорю. Но где мне тонкости чувств было учиться? В школьное время одно баловство, потом вот вы вокруг – сплошь в портянках и лопатах.
— Понятное дело. Я и говорю – сложно. Девушка, она как граната – если ты взвел – то или держи нежно и крепко, или бросай. Там чеку на место вставить практически невозможно.
Серега фыркнул:
— Я не собираюсь Анитку куда-то зашвыривать. Девушки – не гранаты. Упрощаешь ты, Ян.
— Это для наглядности. И для наглядной демонстрации серьезности ситуации. Ты бы ей написал что-то этакое… личное. А то я знаю, как ты пишешь…
— Откуда ты знаешь? Ты чуткий, в письма не заглядываешь.
— Куда там заглядывать? У тебя там «живы-здоровы», тонкий топографический намек где воюем, и что-то смешное. Не так?
— Ну… Так. Я не умею про личное писать, да еще когда кто-то посторонний это может прочитать.
— Анитка же умеет. У нее здорово получается, – напомнил Ян.
— Сравнил тоже. У нее литературный талант. А у меня – вон, – казенно-солдатские формулировки, – Серега кивнул на «тактические» блокноты и ротные рапорты.
— Э… – друг махнул рукой. – Кого дуришь? Всё ты можешь. Боишься чуть, вот и всё.
