— Стихи,— выдохнул мистер Диккенс.— Точно. Кого-то нет в этой комнате, до него — бездна, тысячи фатомов глубины, и он, Пип, могу поклясться, пишет стихи. Именно! Росчерк, еще росчерк, нажим, снова длинный росчерк — это не цифры, Пип, не вычисления, не какая-нибудь статистика. Чувствуешь ритм, волны, чувствуешь стремительность? Стихи, ей-богу, да, сэр, несомненно, стихи!
— Мэм,— позвал я.
Шорох прекратился.
— Не мешай ей! — прошептал мистер Диккенс.— У нее вдохновение. Пусть работает!
Бабочка зашелестела снова.
Росчерк, росчерк, нажим, еще, еще… Остановка Росчерк, росчерк. Я наклонил голову. Я пошевелил губами, как мистер Диккенс. Мы замерли в неизвестности, подались вперед, чуть касаясь прохладного мрамора; воздух трепетал под сводами сокровищницы, отзвуки бродили по подземелью.
Росчерк, росчерк, нажим, еще, еще. Тишина.
— Давай,— кивнул мне мистер Диккенс.
— Мэм! — снова позвал я негромко, но настойчиво.
Что-то прошелестело по коридору.
Перед нами стояла библиотекарь, женщина без возраста — ни молодая, ни старая; без собственного цвета — ни светлая, ни смуглая; неопределенного роста — ни высокая и ни маленькая, довольно хрупкая. Наверное, она часто разговаривает здесь сама с собой, в сумраке стеллажей, отгородивших библиотеку от всего мира, и голос ее звучит не громче шороха переворачиваемых страниц. Поступь ее настолько легка, что, кажется, она не идет, а скользит меж полок, будто на невидимых роликах.
Она шла, и свет ее лица прокладывал дорожку в полумраке. Ее губы двигались, она была занята словами, живущими в глубокой пещере затуманенных глаз.
Чарли сосредоточенно читал по ее губам, затем удовлетворенно кивнул. Он просто стоял и ждал, пока женщина вернется из своей дали и заметит нас. Это случилось не сразу, но вот она вздохнула и тихо рассмеялась:
— Ох, Ральф, это ты и…— Она узнала гостя, и лицо у нее потеплело.— Наверное, вы друг Ральфа. Мистер Диккенс, не так ли?
Чарли смотрел ей в глаза с такой преданностью, что я забеспокоился.
— Мистер Диккенс, позвольте вам представить…
— «И даже Смерти не остановить меня…» — проговорил он.
Женщина удивленно моргнула, высокий сияющий лоб стал словно еще выше и светлее.
— Мисс Эмили,— сказал Чарли.
— Ее зовут…— продолжал я.
— Мисс Эмили.— Он протянул руку, чтобы коснуться ее ладони.
— Очень приятно,— сказала она.— Но как вы…
— Узнал ваше имя? Черт меня возьми, сударыня, я услышал, как вы пишете. Мне ли не знать этот шорох — только поэты могут так!
— Ну что вы… Пустяки, право…
— Выше голову,— ласково произнес он.— «И даже Смерти не остановить меня» — это не пустяки, это отличная, первоклассная поэзия.
— Мои собственные стихи так слабы,-— взволнованно проговорила она.— Я переписываю ее, чтобы научиться.
— Кого? — не утерпел я.
— Что ж, это прекрасный способ.
— Правда? — Она пристально посмотрела на Чарли.— Вы не…
— Не шучу? Нет, мне никогда не придет в голову шутить с Эмили Дикинсон[15] сударыня.
— Эмили Дикинсон? — переспросил я.
— Я многим обязана вам, мистер Диккенс,— вспыхнула она.— Я прочла все ваши книги.
Он вздрогнул
— Все?
Она торопливо поправилась:
— Все, которые были опубликованы, сэр.
— Мистер Диккенс только что закончил одну,— ввернул я.— Классная вещь! «Повесть о двух городах».
— А вы, сударыня? — ласково спросил он.
Она распахнула маленькие ладони, словно выпуская птицу.
— Я? Я до сих пор не посылала ни одной строчки даже в местную газету.
— Вы непременно должны это сделать! — воскликнул он с подлинной страстностью.— Завтра же, нет, сегодня!
— Но,— голос ее упал,— начать с того, что мне некому их прочесть.
— Ну почему же,— тихо проговорил мистер Диккенс,— у вас ведь есть Пип. И вот, возьмите мою карточку. Мистер Ч. Диккенс, эсквайр. Который, если ему будет дозволено, с радостью задержится, чтобы лично убедиться, все ли в порядке в этой книжной Аркадии.
Она взяла карточку.
— Но я не могу…
— Пустое. Вы должны. Мое перо в лучшем случае порождает только теплый белый хлеб прозы. Ваши слова должны стать для него мармеладом и летним медом. Я буду читать долго и просто. Вы — коротко, в восторге от жизни, искушенные странной восхитительной Смертью, с которой вы, как я знаю, накоротке. Довольно. Вам — туда.— Он махнул рукой.— В дальнем конце коридора уже зажжена лампа, и та, что засветила ее, снова будет водить вашей рукой… Муза ждет. Берегите ее. До свидания, и спасибо.
— Спасибо? — переспросила она.— Не значит ли это «спаси вас Бог»?
— Так говорят, милостивая сударыня.
И внезапно мы снова оказались на солнце, и мистер Диккенс чуть не упал, споткнувшись о собственный саквояж, оставленный у порога. В глубокой задумчивости он сделал несколько шагов, остановился посреди лркайки, запрокинул голову и счастливо вздохнул:
— Небо-то какое голубое, а, парень?
— Да, сэр.
— А трава зеленая.
— Точно.— И тут я наконец огляделся.— То есть я хотел сказать, классно!
— А ветер… Чуешь, чем пахнет этот сладкий ветер? — Мы оба принюхались. Мистер Диккенс продолжал: — И мир отличный, когда в нем есть мальчишки, умеющие спасать взрослых.— Он похлопал меня по плечу.
