Темный Клубок полностью

Безвольно сидя в кресле у окна купе, Ганиил Мордайн мрачно взирал на промерзшую тундру Призрачных Земель. Невозможно было определить скорость Цепного Поезда в этом однообразном чистилище. С тем же успехом дознаватель мог смотреть бесконечный зацикленный вид-поток, но, несмотря на монотонность происходящего, он знал, что состав слишком быстро поглощает расстояние до Якова. До улья Яков, где находился космопорт. Где его наверняка поджидал конклав.

«Я не готов. Мне нужно больше времени».

— Два дня, — прошептал Ганиил. — Я потерял почти два дня.

Мордайну до сих пор не хватало смелости проверить забинтованную грудь. Боль говорила ему всё, что он хотел знать.

— Вы получили тяжелейшую рану, инквизитор, — сказала лейтенант Омазет, держась у него за спиной подобно угрюмому духу. — Если бы не способности капитана Калаверы, вы были бы мертвы.

— Капитана Калаверы? — несмотря на недомогание, это обращение позабавило дознавателя. Хотя это, разумеется, был вполне подходящий титул для космодесантника, он совсем не сочетался с его мрачным покровителем. Звание было слишком честным.

— Я не знала, что ваш контакт — астартес, — произнесла Адеола. Была ли в её голосе обвинительная нотка?

— Адептус астартес, — поправил Мордайн. Его всегда раздражали ошибки в высоком готике. — Вы не знали, потому что я решил не говорить вам этого, лейтенант.

«И потому что я тоже этого не знал, черт подери!»

— Как дела у капитана Узохи? — добавил он.

— Он не выходит из своего купе, карая себя тенями и одиночеством, — ответила лейтенант. — На душе ивуджийского офицера остается шрам за каждую потерянную им Акулу.

Она помедлила, подчеркивая это. Упрекая его?

— Мы потеряли много Акул в Высходде, инквизитор.

— Назовите мне цифры, пожалуйста, — сказал Ганиил, избегая её взгляда.

— Общим счетом, в третьей роте теперь осталось всего восемьдесят два бойца.

Они оба понимали значение этого числа: Третья утратила боеспособность. Если даже уцелевшие вернутся в родной полк, их распределят по другим ротам. Для Третьей это означало конец, для её капитана — нечто более постыдное.

— Я сожалею о ваших потерях, — тихо произнес Мордайн. «Особенно о тех, кто погиб ради излечения моей раненой гордости…» — Они были хорошими солдатами.

Женщина ничего не ответила, и дознаватель быстро добавил:

— А это что? — он указал на отчет о переговорах.

— Капитан Калавера просил передать его вам, — объяснила Омазет. — Он частным образом связывался с храмом Телепатики в Якове.

— Понимаю. Что ж, думаю, пора мне побеседовать с добрым капитаном.

Ребра Ганиила протестующе заскрежетали, когда он поднялся с кресла. Мордайн скривился — нахлынуло головокружение, и лицо Адеолы разделилось на пару ухмыляющихся черепов.

— Вы набрались сил, чтобы ходить, инквизитор? — спросили черепа. Из их уст это прозвучало как обвинение.

— Работа во имя Императора… не ждет… пока нам станет лучше, — прохрипел дознаватель, борясь с дурнотой. — Долг — наша сила.

Он взял лазпистолет, который принесла ему Омазет. Скверная замена «Серебристому многозаряднику», но лучше, чем ничего.

— Ганиил, — позвала женщина, когда он повернулся уходить.

— Да, лейтенант? — откликнулся Мордайн.

«Ганиил? — он замер. — Откуда она знает мое имя? Будь прокляты эти её адские линзы! Как можно понять кого-то, если ты не видишь его глаз?»

— Ганиил Мордайн, — пробормотала Адеола. — Так капитан Калавера назвал вас, когда вы лежали у порога Дедушки Смерти.

— Человек моего положения обладает множеством имен, — пренебрежительно ответил дознаватель. — Конечно же, это не удивляет тебя?

Омазет наклонила голову.

— Как скажете, инквизитор.

— Тогда больше не позволяй себе сомневаться во мне, — выходя из комнаты, Ганиил слышал, как она пробует его имя на языке, выискивая истину.

Горькая Кровь лежал ничком, втиснувшись в вентиляционную шахту над слабо освещенными покоями, которые занимали целый вагон ближе к началу состава. Он прижимал удлиненную голову к потолочной решетке, изогнувшись вбок таким образом, чтобы наблюдать за помещением внизу одним злобным глазом. Это был зал бесстыдства, увешанный непристойными изображениями брачных ритуалов плосколицых, плотно заставленный шелковыми коврами и туго набитыми креслами, просто молившими изрезать их. Он пел охотнику о дешевом тщеславии и поверхностных желаниях, напоминая о лебезившем аристократике, которого Уджурах пожрал в улье.

«Какими тонкими, незначительными ритмами они обвивают себя и думают о них, как о чуде, — оскалился Горькая Кровь. — Недолговечный скот мечтает о червях!»