Только на месте укола – под поверхностью прозрачной воды, над поверхностью непроглядного темно-зеленного слоя – там, где булат с серебряной отделкой коснулся мертвых вод, еще сильно рябило. Будто дрожало. От боли. Или страха.
Как потревоженный студень.
– Что, не понравилось? – усмехнулся Всеволод, – Не по нутру пришлось серебришко-то?
А повторить? А добавить еще?
– Воевода, глянь-ка! – сбоку, слева возник десятник Федор. Бледный-бледный, как покойник в снегу.
Трясущейся рукой Федор указывал на подводную рябь.
– Что? – Всеволод понял не сразу.
Что-то там было не так, но…
– Что?! – пересохшими губами повторил он.
Догадываясь уже, понимая, осознавая…
– В воду, – с превеликим трудом выдавил из себя Федор. – Посмотрись в воду. Отражение!
Да! Именно отражение!
На поверхности воды отражения по-прежнему не было. Вообще. Зато под поверхностью – в потревоженной серебрёным клинком темно-зеленой мути – оно подергивалось, покачивалось, менялось… И проступало заново – отчетливей некуда. Вверх ногами. Вниз головой.
Всеволод явственно видел себя.
Как в неверном зеркале
Как…
Как в испуганных глазах Эржебетт. В таких же мертво-озерного цвета темно-зеленых зрачках. Но только глаз Эржебетт, когда она была вне себя от страха, никто кроме Всеволода не видел. И потому то, что он смутно узрел тогда в ее бездонных очах, можно было… удобно было списать на морок, на обман собственных глаз, на игру теней. Если захотеть – можно было списать.
Он – хотел. Он – списывал.
Но вот проклятое озеро… Залитое солнечным светом. Щедро залитое, хорошо освещенное – не ошибиться… И с ним, с озером этим – как?
Здесь неправильное, перевернутое отражение вовсе не было мимолетным. Здесь оно – надолго. И видно его прекрасно. Разглядывай сколько угодно. Во всех деталях.
Рядом с Всеволодом стоял верный десятник. И там, в воде тоже. Стоял. Такой же. Так же стоял. Вверх ногами. К центру озера ногами. Вниз головой. Островерхим шеломом – к берегу.
– Что ты видишь сейчас, Федор? – хрипло спросил Всеволод.
– Себя. Перевернутого.
Так… Если одно и то же наваждение грезится двоим…
К ним подошел Конрад. Еще одно перевернутое отражение появилось на дрожащей подводной ряби…
– Я тоже. Вижу. Это, – не сразу, с долгими паузами, проговорил тевтонский рыцарь.
…грезится троим…
– И я, – на берег у самой кромки воды вступил Сагаадай.
И в озере – татарский юзбаши. Вверх ногами.
…четверым…
– И я, – шекелис Золтан.
Все то же. Так же. Как не должно быть.
– И я…
– И я…
– И я тоже…
Подходили люди. И каждый видел то, что видел Всеволод.
Так наваждение ли это?
А если нет – был ли тогда наваждением перевернутый облик Всеволода в переполненных ужасом очах Эржебетт? А если не был… (А ведь не был же! НЕ БЫЛ!) Каким образом в таком случае связаны с Мертвым озером глаза угорской девчонки-найденыша, неведомо как спасшейся от волкодлаков и упырей?
– Я уже видел такое, – задумчиво сказал Конрад. – Прежде.
– Где? – насторожился Всеволод.
– В глазах…
У Всеволода перехватило дыхание.
– В чьих?! – вскинулся он. Голос сорвался. – В чьих глазах ты это видел, Конрад?!
«В глазах Эржебетт, конечно… Но как?! Но когда?!»
Конрад удивленно посмотрел на него. Ответил:
– В глазах степной ведьмы. В глазах половецкой шаманки-вервольфа. Когда насадил ее на копье.
Всеволод попытался вспомнить. Нет, свое отражение в зрачках раненой старухи-волкодлака он рассматривать не удосужился. Не обратил как-то внимания на подобную «мелочь». Не заметил. Не до того было. Тогда, в эрдейском походе, по ту сторону Карпат, он был слишком взволнован. Еще бы! Он тогда впервые говорил с раненым оборотнем, перекинувшимся в человека. А вот хладнокровный и наблюдательный Конрад – тот, оказывается, примечал все.
– Кто-нибудь знает, в чем причина? – глухо спросил Всеволод, вновь вперившись неподвижным взором в перевернутое отражение, что нервно колыхалось у его ног на подводной чернильной ряби. – Кто-нибудь сможет объяснить, что ЭТО значит?
Не дождавшись ответа, да и не надеясь особо на ответ, он все же еще раз повторил вопрос:
– Что это?! Почему это?!
– Потому что оно боится, – донеслось из-за спины. Спокойное и невозмутимое.
Говорил Бранко.
Всеволод обернулся.
– Что? – не сразу понял он – Кто боится?
Волох сидел неподалеку – на гладком валуне– и ронял слова как камни – скупо, весомо, уверенно:
– Озеро боится, русич.
Бранко не подходил к берегу и не заглядывал в воду. Похоже, он все знал и так. Волох поднял увесистый булыжник с округлыми краями. Такой удобно вкладывать в пращу. Впрочем, и без пращи тоже – удобно.
Бранко размахнулся. Бросил.
Лениво, несильно.
Камень с всплеском ушел под воду. Совсем недалеко от берега. Разбежались и быстро улеглись круги на поверхности прозрачной воды, а под поверхностью… Черно-зеленая муть мгновенно обволокла, окутала, заглотила булыжник. Легко, как трясина. Без следа и без особого волнения.
– Мертвое озеро не страшится камней, но боится серебра, которое ты в него окунул, – сказал волох.
Всеволод внимательно посмотрел на озерную гладь.
