Тёмный набег полностью

Они сидели друг против друга в тесной монашеской келье. Молчали…

Всеволод сам выбрал келью понадёжнее. Окошко здесь махонькое: ни волкодлак, ни человек наружу не выберется. Дверь крепкая, замок надёжный, запираемый с двух сторон. И ключ от замка нашёлся: висел на гвоздике, вбитом в прочный деревянный косяк. Бросили прежние хозяева ключик-то. Без надобности он им оказался.

Раньше здесь уединялись монахи для спокойного молитвословия и краткого отдыха. Теперь уединение требовалось для другого.

Как только чернила ночи пролились на закатный костёр, изрядно притушив багровые отсветы на горизонте, Всеволод запер келью. Теперь они с Эржебетт — по эту сторону двери, а весь прочий мир остался по другую. Тяжёлый ключ Всеволод повесил на пояс. Так оно лучше будет. Так без его ведома Эржебетт келью не покинет. Да и сам Всеволод уходить отсюда пока не собирался.

Дружинникам было позволено беспокоить его лишь в одном случае: если под монастырскими стенами появится нечисть, и если дело дойдёт до битвы. Тогда со звонницы грянет колокол. И только тогда Всеволод отопрёт дверь. Для того, чтобы выйдя, сразу запереть её снова. Снаружи.

Если твари попрут в атаку, придётся оставить Эржебетт под замком одну, тут уж ничего не поделаешь. Пережидать штурм в монашеской келье воеводе никак не гоже, но до тех пор…

Впрочем, до тех пор всё должно разрешиться.

Нечисть не полезет к людям, пока на небе багровеют последние отблески заката. А после заката… Тоже ведь нужно время. Пока ещё упыри повыбираются из дневных убежищ и лёжек (а вблизи монастыря укромных мест, которые подошли бы тёмным тварям, вроде бы, не наблюдается), пока подступят к монастырским стенам… К тому времени час зверя, первый час тьмы, которому не в силах противиться ни один волкодлак, уже минует.

И Эржебетт к тому времени либо оборотится, либо нет.

И всё с ней станет ясно.

Закат угасал стремительно. Скудный свет почти не попадал в махонькое окошко. Тьма в келье сгущалась. В воздухе висела гнетущая тишина.

Всеволод молча расставил на голом каменном полу толстые свечи — восковые и сальные, вынутые из ящиков под узким и жёстким монашеским ложем. Не торопясь, запалил каждую. Свечей в келье было много — целая охапка, так что жалеть их ни к чему.

Замерцали огоньки. Один, второй, третий…

Огонь сейчас требовался не для согрева и уж, конечно, не для того, чтобы обезопасить себя: от волкодлака следовало отгораживаться костром побольше — во всю келью. Но тогда обоим верная смерть — изжарятся заживо. Свет Всеволоду тоже был не очень-то и нужен: тренированные глаза лучшего воина Сторожи хорошо видели во мраке.

Как, впрочем, и глаза оборотня.

Если в келье всё-таки есть оборотень.

Но вот если Эржебетт — не проклятая тварь тёмного обиталища, надевшая человеческую личину, то огонь необходим. Ей — прежде всего. Если Эржебетт — это всего лишь Эржебетт, пусть темнота не пугает девчонку.

И ещё… Говорить сейчас трудно. Да и не понимает Эржебетт его речи. А огонь — штука такая. Особенная. Огонь позволяет общаться без слов. Достаточно просто быть вместе и смотреть друг на друга через пляшущие язычки пламени.

Когда горит огонь, быть вместе с тем, кого не знаешь до конца — легче и спокойнее.

И ждать неизвестного с огнём — проще и… И уютнее, что ли.

Всеволод молчал и смотрел. На горящие свечи, на юницу за свечами…

Ну что, Эржебетт, давай подождём послезакатного часа? Давай посмотрим, кто ты есть на самом деле. Давай докажем недоверчивому тевтону и прочим, что опасаться тебя не надо. Только и ты уж, будь добра, в зверя не обращайся.

Иначе.

Тебя.

Придётся.

Убить.

Всеволод не шевелился. Его глаза, не отрываясь, смотрели на девушку и два обнажённых клинка с серебряной отделкой были направлены в её сторону. Эржебетт чуть всхлипывала.

Придётся… убить…

— Ты того… не обижайся, — наконец, выдавил из себя Всеволод. — Пойми, голуба, должен я тебя постеречь. Сейчас — должен. Эту ночь. Чтобы потом, чтобы после…

Сбился. Разозлился. Ну, какой она волкодлак, в самом-то деле! А каким он, собственно, должен быть? До наступления ночи — каким? О степной ведьме-половчанке, которая по ту сторону Карпат загрызла его дружинников, тоже ведь ничего такого не подумаешь. Пока не набросится. Всеволод вздохнул. Скорей бы уж этот треклятый час зверя проходил, что ли. Скорей бы уж или так, или этак. Всё лучше, чем мучаться неизвестностью.

Эржебетт, разумеется, ничего не ответила, не попыталась даже. Лишь заглядывала в глаза, да часто-часто кивала. И бормотала что-то невнятное, нечленораздельное.

Эх ты, блажная-немая!

По девичьему лицу текли слёзы.

Плакали горящие свечи.

Всеволод ещё что-то говорил — много и без особой нужны, по-русски, успокаивая то ли её, то ли себя. Непонятные для угорской девчонки слова и незримые свечные дымки уносились в узкое оконце кельи. Снаружи было темно и тихо.

Всеволод не отводил взгляда от испуганной отроковицы и не выпускал оружия из рук.

Должен постеречь. Этот час этой ночи — должен… А лучше — до утра. Чтоб уж наверняка, чтоб уж точно, чтоб никаких сомнений.