– Эржебетт, не нужно притворяться. Больше – не нужно. Ты ведь умеешь разговаривать? Даже если не могла сначала, ты уже достаточно долго живешь среди людей. Должна бы научиться.
Угорских и валашских наречий Всеволод не знал, а потому говорил сейчас, как привык говорить с Эржебетт – по-немецки. По-немецки здесь понимали все. Даже для коренных эрдейцев, проживавших в орденской комтурии, немецкий был как второй родной.
Она замерла. И – ни звука в ответ. Она слушала его молча. Настороженно.
Ишь, слушает и смотрит. Внимательно. Снизу вверх. Не моргая. А как быстро иссыхает напускная влага в темно-зеленых глазах…
– Умеешь. Просто не хочешь. Просто быть немой в твоем положении удобнее, да? Чтобы не сочинять о себе неправдоподобных историй, в которые все равно никто никогда не поверит. Чтобы не рассказывать правду, за которую тебя непременно покарают.
Так и есть. Он не ошибся.
Говорить она умела.
– Ты меня выпустишь отсюда, воин-чужак? – Всеволод спрашивал по-немецки. И Эржебетт по-немецки же отозвалась.
Воин-чужак… Вот как она предпочитает его именовать. Вот кто он для нее…
Голос ее был тих и печален. Он был приятен, обворожителен и от того – еще более пугающим был этот голос.
– Ты ведь пришел за мной, да?
Страха, настоящего страха в словах по-прежнему не было. И в глазах, в которые внимательно всматривался Всеволод, – страха не было тоже. Его отражение в зеленых зрачках не переворачивалось вверх ногами. Эржебетт его не боялась. Пока еще – нет…
Он покачал головой.
– Я пришел не за тобой. Я пришел убить тебя, Эржебетт.
Он поднял мечи. Оба. Клинки с серебряной насечкой легко пройдут меж шипастых прутьев решетки. И в широкие щели между сегментами осиновых тисков пройдут тоже. А не пройдут – так пропорят, проломят дерево. И сжатую деревом плоть.
А уж он-то будет колоть этими клинками столько, сколько нужно, сколько потребуется.
Пусть Эржебетт не боится серебра так, как его боятся упыри. Но серебрёная сталь… Рано или поздно она искромсает и эту тварь. А не поможет сталь – есть факел. Огонь… Найдется и алхимическое жидкое пламя. И громовой порошок. Надо будет – сожжем нечисть заживо прямо в каменном гробу. Или разнесем в куски вместе с клеткой и саркофагом.
Ага! А вот теперь страх появился. Тварь все же проняло. И тварь поняла. Все поняла правильно. И поверила в серьезность его намерений. Отражение в глазах Эржебетт дернулось. Перевернулось. Ненадолго. На краткий миг. На долю секунды. Потом она вновь совладала с собой.
– Почему ты так хочешь пролить мою кровь? – спросила она.
– Потому что ты испила чужую, – сухо ответил он.
– Я? – взметнулись и опустились длинные ресницы. – Испила?
– Кровь моих дружинников, поставленных оберегать тебя, – сказал Всеволод. Уточнил с горечью и злостью: – Мною же и поставленных.
– Я не трогала их, воин-чужак, – судорожно сглотнула Эржебетт.
Неужто, она, действительно, думает, что он поверит?
– Кто же тогда? – кривая усмешка скользнула по губам Всеволода.
В общем-то, он уже готов был вонзить мечи в беспомощное сдавленное осиной тело.
– А кто, по-твоему, заточил меня здесь? – торопливо проговорила Эржебетт.
Заточил?
Здесь?
Кто?
В самом деле – это интересно. Но не более того. Всеволод отмахнулся от новых загадок. Не до них сейчас! В конце-то концов, кто бы не бросил сюда эту тварь, он оказал ему большую услугу. И – все. И хватит пустой болтовни.
Клинки медленно опускались вниз через проемы решетки. Сталь скрежетала о сталь. Серебро царапала серебро. Всеволод прикидывал – куда ткнуть, куда ударить.
– Если я повинна в смерти твоих дружинников, почему я не сбежала сразу? Не спряталась понадежнее – почему? И почему дала себя заковать в осину? Почему, справившись с твоими опытными воинами, не смогла одолеть других? – все гнула свое Эржебетт. И, надо сказать, была убедительна.
Да, определенно, тут что-то не так, не сходится тут что-то. Сомнения, подспудно терзавшие Всеволода, но приглушенные ненавистью и обидой, все же выползали на поверхность. PI – проклятье! Он утрачивал былую твердость и уверенность. Надо резать быстрее. Пока немая, обретшая дар красноречия, окончательно не заговорила зубы, пока темная тварь очередным коварным обманом не остановила разящую сталь.
Острия клинков коснулись осинового корсета. Нашли щели в деревянных тисках.
– Если ты сейчас убьешь меня, покараешь ли ты тем самым истинного убийцу своих дружинников?! – выкрикнула она.
Убийцу? Истинного?
Рука… обе руки Всеволода дрогнули.
– Не пожалеешь ли ты о свершенном в припадке безрассудной ярости?! – продолжала Эржебетт, морщась от боли в сдавленной осиной груди.
