— Может быть. Но, так или иначе, когда она так скоропалительно вышла замуж, я едва не рехнулся, — заявил Барак и рассмеялся отрывистым хриплым смехом. — Наверное, я и по сей день не полностью оправился от этого удара. Я убежал из дома, бросил школу, хотя всегда был одним из первых учеников. Проскитавшись какое-то время, я связался с шайкой мелких воришек. Сами понимаете, мальчишке-сироте тоже приходится самому о себе заботиться.
Барак помолчал, неотрывно глядя на воду, и заговорил вновь:
— В конце концов меня поймали, когда я пытался стащить с прилавка кусок ветчины. Я оказался в тюрьме, и через несколько дней мне предстояло отправиться на виселицу. Как назло, кусок ветчины оказался увесистым и стоил больше шиллинга. Но, на мое счастье, фамилия моя показалась знакомой одному из стражников. Выяснилось, что когда-то он знал моего отца. Стражник этот был земляком лорда Кромвеля, и вот, набравшись смелости, он обратился к нему с просьбой спасти мальчишку. В результате я предстал перед лордом Кромвелем, и тот оказал мне честь, взяв на службу. Поначалу я выполнял мелкие поручения, потом все более и более важные. — Барак повернулся ко мне. — Видите сами, я обязан графу всем. Даже собственной жизнью.
— Неудивительно, что вы столь низкого мнения о законниках, — заметил я.
— Должен признать, своей честностью вы выгодно отличаетесь от этого сброда, — проворчал Барак.
— Значит, после того, как вы убежали из дома, вы больше не встречались с матерью и отчимом?
— Пару раз я сталкивался с ними в городе, но сворачивал в сторону прежде, чем они успевали меня заметить. Для них я умер. Как и они для меня.
Дождавшись наконец лодки, мы переправились по реке к лестничному спуску на причал Трех Журавлей, выбрались на берег и пешком направились на север, в Лотбири. Я с трудом поспевал за широкой поступью Барака. У Гросер-холла нам встретилась пара молодых джентльменов в нарядных камзолах. Юнцы осыпали насмешками нищего, который сидел в дверях, выставив на всеобщее обозрение лицо, покрытое гноящимися язвами.
— Эй, парень, чем просить милостыню, ты бы лучше нанялся в солдаты! — заявил один из молодых бездельников. — Стране сейчас нужны солдаты, чтобы сражаться против Папы и врагов короля.
Он выхватил меч из кожаных ножен и угрожающе взмахнул им в воздухе. Нищий, который, судя по изможденному виду, едва ли мог ходить, не говоря уж о том, чтобы держать в руках оружие, в испуге отполз назад. С губ его сорвалось нечленораздельное мычание, которое обычно издают глухонемые.
— О, да он не умеет говорить по-английски, — заметил второй юнец. — Похоже, это иностранец.
Барак подошел к молодым щеголям и смерил их пренебрежительным взглядом.
— Оставьте его в покое, — процедил он, взявшись за рукоять меча. — Или, может, желаете продолжить забаву и помериться силами? Но только уже со мной?
Глаза насмешников злобно сузились, однако они сочли за благо не связываться с рослым и сильным Бараком. Вложив мечи в ножны, юнцы поспешно удалились. Барак достал из кошелька монету и положил ее перед нищим.
— Идемте, — бросил он, вернувшись ко мне.
— Вы поступили смело, вступившись за этого бедолагу, — заметил я.
На память мне пришел девиз, выведенный на бочке с греческом огнем: «lupus est homo homini» — «человек человеку волк». — Никакой смелости тут не надо, — усмехнулся Барак. — Эти надутые олухи готовы размахивать мечами лишь перед тем, кто не может нанести ответного удара.
Он сплюнул на землю и с невыразимым презрением произнес:
— Уж таковы они, эти благородные джентльмены. Меж тем мы оказались на Лотбири-стрит. Перед нами возвышалась церковь Святой Маргариты, за которой начиналось несколько узких улочек, ведущих в квартал невысоких домов, откуда доносился лязг металла. Благодаря этому неумолчному шуму всякий мог сразу понять, что в Лотбири живут литейщики.
Мы вошли в узкий переулок меж двумя рядами домов. К уличной пыли здесь примешивались зола и угольная крошка, в воздухе стоял запах раскаленного железа. В нижних этажах большинства домов находились мастерские; двери их были распахнуты, я видел, как внутри копошатся рабочие. До меня даже доносилось скрябанье лопат, которыми загружали уголь в раскаленные докрасна плавильные печи.
Наконец мы остановились около небольшого дома. Дверь мастерской оказалась запертой. Барак дважды постучал, и на пороге появился какой-то щуплый парнишка в грязном фартуке со множеством прожженных дыр. Едва взглянув на него, я сразу же узнал острые, резкие черты вдовы Гриствуд.
— Мастер Харпер? — осведомился я.
— Да.
— Я мастер Шардлейк.
— Входите, — не слишком дружелюбным тоном пригласил подмастерье. — Матушка как раз здесь.
Вслед за ним мы вошли в тесную мастерскую. Большую часть комнаты занимала плавильная печь, огонь в которой сейчас был погашен. Перед печью возвышалась груда угля. На табуретке в углу сидела вдова Гриствуд. Она удостоила меня холодным кивком.
— Вот он, мой сын, господин законник, — с гордостью произнесла она.
— А это кто? — спросил Харпер, кивнув в сторону Барака.
— Мой помощник.
