Я снова уставился на первый, самый роскошный, фолиант. Спать уже совершенно расхотелось, зато Алтай развалился посреди кровати и дрых без задних лап. Ну ничего, пусть отдыхает. А я понял, что не смогу спокойно спать, пока не выясню, настигло ли возмездие этого брата Октавиана.
Первой мыслью было обнаружить, жив он или мертв. И если еще жил, то укокошить его своими руками, получив от этого удовлетворение. Но опыты он проводил слишком давно. Мог родиться в конце позапрошлого века или в самом начале прошлого. Насколько я понял, обладание дарами не могло существенно продлить человеческую жизнь. Значит, шансов застать Октавиана живым у меня было мало.
— Ну, иди сюда… — кряхтя, я вытащил книгу жизнеописаний Примогенов и бахнул на столик. Подкрутил свет в лампе так, чтобы горело поярче, и принялся листать фолиант.
Это и правда оказалась книга, собравшая всех Примогенов двадцатого века. Оглавление выстроили по алфавиту.
— О… Где у нас «О»… — я провел пальцами по столбику указателя страниц… Ага, Октавиан.
Всего за целый век Примогенов набралось с три-четыре десятка. Не так уж и много, если подумать. С другой стороны, если за каждым из них водился грешок, подобный Октавиановскому, это была уже очень серьезная банда преступников и убийц.
Интересно, знала ли сама государыня Ольга Николаевна об этом? И если знала, то как могла допустить подобное после того кровопролития, на которое пришлась ее молодость? Я не исключал, что чудом спасшаяся девица, в силу своей юности, могла отдать управление государством на откуп кабинету министров, но…
Почему-то мне думалось, что женщина на троне должна быть более милосердной. Так уж повелось, что от дам ожидали умения сглаживать острые углы и проявлять чудеса обезоруживающей дипломатии там, где мужики бы уже давно друг друга поубивали. Тем более Ольге Николаевне досталось если не пепелище, но уж точно здорово ослабленная Мировой войной, Революцией и Реставрацией страна.
Я ещё тогда приметил в колоде Таро, которой пользовалась сестра Аурелия, карту под названием «Императрица» — и там была изображена беременная красивая правительница в окружении буйной растительности: под ногами клонила к земле тяжелые колосья пшеница, за ее спиной пышно цвели деревья… Словом, торжество плодородия и созидания. Почему-то мне казалось, что настоящая императрица должна быть именно такой. Пестовать жизнь.
Но что получилось у Ольги Николаевны?
Остановить кровопролитие — да, но не сразу. Восстановление страны — да, но на это ушло все ее правление. Создание нормального парламента и других социальных институтов — тоже важно, дело хорошее. Она понимала, что структуру власти придется изменить, чтобы избежать новых волнений. У верных императорскому дому семей пробудились дары, и это тоже было использовано во благо. Хотя бы поначалу. Но появился и Орден, словно клякса на красивом документе. И у меня не укладывалось в голове, как правительница, которая действительно положила жизнь на восстановление родины, могла проглядеть дела Ордена…
«Ну ты нимб на императрицу-то не вешай», — вмешалась Тьма. — «Все ошибаются, даже государи. Человек несовершенен, даже если он помазан на царствование».
— А ты — совершенна?
«Как сила может быть совершенной? Сила — это мощь, импульс, энергия. В этом и заключается величайший парадокс: силе, дабы ей реализоваться, нужен человек. Человек способен измениться под влиянием этой силы и обретения власти. Но то, кем он в итоге станет, зависит от него самого. Человек — существо хаотическое, если угодно так выразиться, беспорядочное и слишком подверженное страстям. А человек могущественный… Кому я рассказываю? Ты сам все знаешь, Хрусталев».
— Ну, допустим. Так ты об этом говорила, что собираешься изменить человека?
«В какой-то степени. Невозможно изменить природу, но можно изменить видение».
Почему-то мне вспомнился Хаксли с его «Дивным новым миром». Лишь бы это не докатилось до Замятина с его «Мы» или, не дай боже, Оруэлла. Мысль о том, что Тьма собиралась вмешаться в человеческое естество, все еще вызывала у меня непонятное отторжение. С другой стороны, порядок — это порядок. Но порядок — дело хорошее, когда он справедлив. Когда, например, охреневшие от вседозволенности власти Октавианы не экспериментируют на детях, а торчат до конца своих дней в тюрьме или закрытой лечебнице. Или и вовсе оказываются прикопаны где-нибудь в лесочке…
Я нашел нужную страницу и уставился на портрет душегуба. Гравюра была выполнена с большой искусностью. Со страницы на меня смотрел благообразный дедуля в костюме-тройке и при галстуке. Лицо казалось вытянутым из-за обильных залысин, глубоко посаженные глаза смотрели умно и спокойно. Никакого маниакального блеска и безумной улыбки, разумеется. Овальные очки в тонюсенькой оправе придавали душегубу интеллигентный вид. Воротник рубашки был накрахмален, на галстуке красовалась изящная заколка с гербом ордена, из кармана выглядывала цепочка часов.
— «Примоген Октавиан», — прочитал я. — Дослужился, значит, паскуда такая.
