Весь вечер я не могла оторваться от камеры, пробовала, читала инструкции, фотографировала в режиме ночной съемки — благо ночь выдалась ясная, с полной луной и яркими звездами. Мне казалось, что все это только сон, что, проснувшись утром я не обнаружу в доме заветную коробку. Но это сном не было.
Против воли я больше не могла злиться на Андрея, хоть и добрых чувств он не вызывал — скорее настороженность и опасения. Камера стоила дорого, очень дорого, почти в два раза моей предыдущей, но чем мне придется расплачиваться за щедрость — я не знала.
Странный он был человек — угрюмый, немногословный, мало эмоциональный, даже говорил странно — урывками, короткими предложениями, словно выталкивая слова из себя через силу или с трудом подбирая их. И глаза — тяжелые, пронизывающие, как будто видящие то, что другие не видят. Черты лица резкие, даже угловатые, но довольно гармоничные, не вызывающие отторжения.
Смущал и тот факт, что человеком он был не бедным — машина, одежда, хоть и простая, но качественная и дорогая, часы на сильной руке. Он не выпячивал состояние, скорее просто не обращал на него внимание. Почему-то я была уверена, что, если он поцарапает свою машину, даже не заметит этого. Однако его реакция на фотографии дома была неожиданной. Он несомненно принял меня за кого-то другого, а не просто за деревенскую девушку.
Я усмехнулась — ну да, он сразу понял, что я — журналистка. Только вот думал, что явилась по его душу, не предполагая, что спасаю собственную. И все же вчера он терпеливо дождался, пока я отнесу вещи в дом, не уезжая от калитки. То ли удостоверяясь, что я благополучно дошла, то ли ожидая чего-то от меня. Впрочем, вряд ли приглашения, дураком он не выглядел. Напоследок, он быстро осмотрел мой забор и калитку, словно проверяя прочность, а после быстро сел в машину и уехал, не сказав ни слова.
Да уж, не село, а ярмарка женихов — один другого краше — не смогла сдержать короткого смешка, снимая взошедшую над полями и лесом луну.
Камера была настолько великолепна, что, просматривая снимки, я испытала почти оргазм.
А на флешке сохранились все последние снимки, включая фотографии дома на фоне леса и ручьев — настолько живые, что казались маленькими окошками в иной мир. Андрей не стал их удалять. А это значит — я похолодела внутри, — что он разобрался в причинах моего появления здесь.
Плохо. Очень плохо. Вот и скрылась, называется.
Но прошло уже несколько дней, а мои преследователи здесь не появились, значит никто на след их не навел. Да и не похож был Андрей, при всей его я бы сказала болезненной замкнутости, на того, что станет выдавать информацию. Оценив ситуацию, он скорее успокоился и действительно сожалел о разбитой камере, поэтому купил новую.
Моя рука зависла над клавиатурой ноутбука на несколько секунд. А после я отформатировала флешку, полностью удалив фотографии дома: не собиралась ни продавать их, ни выкладывать в доступ. Андрей был честен со мной, я отплачу ему тем же, пусть даже он об этом никогда не узнает.
— Ну что, суседко, — глаза снова упали на камеру и засветились, а в груди разлилось теплое чувство радости, — кажется нам улыбнулась удача, дедушка!
От радости на ночь я поставила под лавку не просто блюдце с молоком, но и положила кусочек сыра и колбаски. Должна же я была с кем-то поделиться радостью!
Утром проснулась с легкостью в голове и теле, губы против воли улыбались. Моя новая красавица лежала на маленькой тумбочке, где я ее и оставила, поблескивая черными глянцевыми боками под лучами утреннего солнца.
Быстро умывшись и заплетя волосы в косу, я снова схватила ее и вылетела в сад, более менее приведенный в порядок за прошедшие дни. При дневном свете снимки получались невероятные: камера ловила каждый момент с такой чёткостью и глубиной, что я невольно замирала перед просмотром каждого нового кадра. Я поймала полет бабочки с её тонкими крыльями, переливающимися в утренних лучах, и дрозда, который грациозно порхал по ветвям сирени, словно танцор в движении. Поймала соседскую кошку — черную, как ночь, в тот момент, когда она стремительно взвилась в воздух, нацелившись на невидимую жертву.
Кадры оживали в моих руках, превращаясь в маленькие произведения искусства, и каждое нажатие на кнопку затвора приносило мне новое, почти забытое удовольствие. Моя грудь наполнялась радостью, распирающей изнутри, и сердце пело так, как не пело за весь этот кошмарный для меня год. Это был момент, когда я снова нашла что-то своё, что-то настоящее, что-то, что принадлежало только мне — и эта радость была столь же яркой, как и солнечные блики, скользящие по объективу.