Она поднялась и медленно, оглядываясь, подошла к выходу.
– Не бойся.
Эстер тронула странную, необычайной формы рукоятку. Антонио приблизился, заглядывая ей через плечо.
Они стояли на возвышении, и перед ними расстилался город. Прекрасный город у моря, красивый, современный, полный жизни. Гауди завороженно рассматривал его.
– Что это? – Он указал на странное сооружение, напоминающее четыре острые башенки из песка.
– Красивейший собор Барселоны. Саграда Фамилия.
– Кто его создал?
Она повернула голову, рассматривая его через плечо – такого взволнованного.
– Ты.
– Сколько же лет на это ушло?
– Не знаю.
Она поколебалась, сказать или не сказать, и всё же решилась.
– Ты его не закончил.
– Я так рано умер?
– Да нет… Ты умер глубоким стариком. Просто не успел.
Похоже было, что он что-то лихорадочно считает. Дни, деньги, годы?
– Я же давно собирался его начать… Я же давно собирался… Сколько мне было точно, когда я умер?
– Не помню.
– Предположим, семьдесят. Сейчас мне за тридцать. Тридцать пять – сорок лет в запасе. Не так уж много. Но ведь можно успеть, как ты думаешь? Можно успеть?
– Ты сможешь, – она улыбнулась. – Я верю, что сможешь.
– Ты ведь будешь со мной?
– Нет.
Небо вдруг посерело.
– Это всё наваждение, Антонио. Наверное, мы должны были встретиться. Наверное, я должна была тебя предупредить, что времени мало. Но это всё, больше нам нечего ждать.
Она потянулась погладить его по щеке – и снова не смогла прикоснуться.
– Прощай, Антонио.
– Ты вызвал неотложку? – крикнул Дэвид.
Бен что-то ответил.
Эстер подняла голову, оглядываясь:
– Что случилось?
– Ты потеряла сознание, – ответил Стюарт.
– А как вы узнали?
– Бен поехал привезти тебя обратно на съемки. Мне сказали, ты в номере, но никто не смог достучаться. Пришлось вызывать портье с запасным ключом.
Журналист в это время смотрел на Дэвида.
– Мне кажется или ты опять набрался?
– Бен, я исключительно из-за волнения.
– Пойдем-ка выйдем.
– Бен, всё в порядке…
– Идем.
Стюарт сел на полу у кровати, куда они только что подняли и переложили Эстер.
– Если бы ты знала, как я зол на себя.
– Почему?
Он схватил ее за руку – ту, с заклеенным порезом, стиснул.
– Ты же мошенница. Я это знаю. Я навел о тебе справки, тебя разыскивает Интерпол. Тебя вывезли из страны под чужим именем. Я знаю это всё.
– Что же ты ничего не предпримешь?
– Не могу. Во-первых, Гауди. Я еще не понял, к чему это всё ведет.
– А во-вторых?
– А во-вторых, ты мне небезразлична. Это меня убивает, я этого не хочу. Но ничего не могу с этим поделать.
Эстер высвободила руку, отвернулась, пусто глядя в стену.
– Ну так поделай с этим что-нибудь. Я тоже этого не хочу.
– Вас спрашивает сеньорита Мореу, – почтительно сказал помощник. Антонио, изучавший заложенный фундамент Саграда Фамилия, поспешно выбрался по лестнице наверх.
– Ты испачкался, – сказала Пепита вместо приветствия, отряхивая ему лацкан пальто.
– Это не имеет значения.
– Ты изменился, – она вгляделась в его лицо – за несколько недель, что они не виделись, Гауди как-то повзрослел, стал серьезнее, суше… безрадостнее, что ли. На переносице появилась вертикальная морщинка. – Зачем ты меня звал?
– Хотел поговорить.
– Если ты про Эстер… я всё знаю.
– Что ты знаешь? – удивился Антонио.
– У тебя есть другая. Большего я не хочу и не собираюсь знать.
– Нет никакой другой.
– Антонио…
– Эстер являлась мне во сне, была моим наваждением, моей музой, если хочешь. В реальности этой женщины не существовало.
– Антонио… – Пепита перебила. – Прежде, чем ты скажешь еще что-нибудь… Ты должен узнать. Позавчера я приняла предложение Эстебана Перейры.
– Дэвид, еще раз увижу тебя пьяным – убью, – пообещал Бен. – Ты всё запомнил?
На столе лежали чертежи – поэтажный план музея, схема подключения сигнализации.
– Я там вырос, – сказал Дэвид. – Я знаю это всё, как свои пять пальцев.
– Смотри у меня, – пригрозил журналист. – Что у нас получается по времени?
– Стюарт все-таки настаивает на прямом эфире?
– Мы все настаиваем на прямом эфире. Без прямого эфира эта затея не имеет смысла. Что по времени?
– Я всё помню! – обиженно воскликнул Дэвид. – Вот тут, – он ткнул пальцем в план, – меняется охрана в музее. Я отключаю сигнализацию. Забираю схему из архива, потом у меня пятнадцать минут, чтобы добраться до места съемок и показать эскиз Эстер. На это у меня три минуты. Еще пятнадцать – добраться обратно и вернуть чертежи на место. Итого – сорок пять минут на всё про всё.
Послышались шаги, Бен проворно накрыл чертежи газетой. Вошла Эстер.
– Всё готово, – сказал Дэвид. Журналист всмотрелся в лицо соучастницы – словно мог по нему прочитать, будут с ней трудности или обойдется.
– Мне всё равно, – произнесла та.
– И ты не пожелаешь мне удачи? – удивился кузен.
– Мне всё равно, – повторила Эстер.
– Линдсей умер.
Граф Гуэль сидел в мастерской и пытался понять, почему ему так неуютно. Потом осознал – холодно. В мастерской, где всегда горела топка, кипела жизнь, стало до дрожи холодно, словно в склепе. Антонио, осунувшийся, полулежал в кресле.
– Жаль его. Хороший был пес, – отозвался мастер.
– В городе поговаривают про тебя и какую-то американку.
– У Перейры длинный язык.
