- Эй, кто там дерется? - окликнул он басистым голосом.
Слуга, оттолкнув Пахуалу, подбежал к веранде.
- Да вот он не дает вола забить, ухацкы сцейт[5].
Заплывшие глаза Мурзакана налились кровью, веки покраснели:
- Какой собачий сын затеял драку на моем дворе? Ко мне его!
Пахуала подбежал к Мурзакану, опустился на колени, схватил полу черкески и приложился к ней губами.
- Тебе что нужно, негодяй?
Князь толкнул ногой Пахуалу, и Пахуала упал навзничь; лежа, он жалобно, тихо стонал:
- Мои волы! Мои единственные!
Мурзакан пнул его еще раз.
- Из-за волов приходишь в мой дом затевать драку, негодяй!
Пахуала задыхался, и то, что он метался, лежа на земле, и стонал, еще сильнее раздражало Мурзакана. Он крикнул слугам:
- Эй, живее!
На его зов бросилось несколько парней.
- Чтоб я никогда не видел этого дрянного старика! Ну-ка, возьмите его да привяжите к стволу клена.
Не взглянув на Пахуалу, Мурзакан тяжело зашагал к двери; слуги схватили несчастного и привязали к дереву, туго стянув его веревкой. Веревка врезалась в тело, кожа горела как в огне. Но, не чувствуя боли, Пахуала и теперь не сводил пристального взгляда со своих волов, точно вкладывал в них остаток души.
Время близилось к полудню. Во двор въехали всадники; весело болтая, они спешились у дома. Дворня засуетилась: шумно стало в усадьбе, готовились к большому пиру. Слуга все-таки повел вола Пахуалы к месту убоя.
Когда Пахуала увидел это, ему почудилось, что смерть коснулась его самого, струйки пота побежали по телу.
Когда же через некоторое время слуги сдирали с вола шкуру, голова бедного Пахуалы бессильно свесилась на плечо, и он уже не слышал, что в усадьбе кипит безудержное веселье, что в доме гремит посуда и звенит стекло, - там пили вино, ели мясо, смеялись…
Вечером Мурзакан разрешил отвязать Пахуалу, и его выпустили со двора; он уходил обессиленный, молчаливый и только в последний раз бросил долгий взгляд на другого вола, который пасся во дворе; что ж, и этот вол - навеки потерянное добро.
Пахуала вышел за ворота, с трудом передвигая ноги. Он медленно брел по дороге в тяжелом, почти бредовом состоянии и так пристально время от времени вглядывался в окружающее, словно впервые увидел мир. Он вошел в свой двор, подошел, как к могиле, к хлеву, взглянул на лужайку под ольхами, где обычно паслись волы, а затем вошел в хлев, оглядел его и долго-долго не мог оторвать взгляда от яслей.
В кухне Пахуала с трудом снял рубаху: она приклеилась к телу кровью; кожа была в темно-розовых шрамах с рубцами, почерневшими, как уголь. Застонал Пахуала и бессильно свалился на свое твердое ложе.
…У многих крали скот, и часто следы вели к дому Мурзакана, но ограбленные редко входили в ворота княжеской усадьбы. Они смиренно возвращались домой, зная, что правды не добьются. Мало того, что пропавшего не вернешь, - сам погибнешь. Мурзакан часто говорил: «Не только ваш скот - все вы мне принадлежите, собаки».
В этом селе ни один крестьянин не мог выехать на хорошей лошади. «Для чего мужику добрый конь!» - рассуждал Мурзакан, и его люди приводили на княжеский двор коня.
…Однажды Мурзакан пришел на сход. Крестьяне кинулись к нему поддержать стремя. Они мешали друг другу. Мурзакан растолкал их ногой, слез с коня, ударил плетью по земле и направился к дереву. Старшина торопливо вынес из сельского правления скамейку и поставил ее в тени раньше, чем подошел князь.
Мурзакан не спеша сел, положил ногу на ногу. Крестьяне стояли, - он и не предложил им сесть. В это время на ладном коне подъехал хорошо одетый молодой крестьянин, и князь поманил его к себе. Парень направился к дереву.
- Откуда? - отрывисто спросил Мурзакан.
- Из Акуарчи, ухацкы сцейт!
- Тебе кто дал такого хорошего коня?
- Своими руками вырастил…
- Хорошо, что своими. А седло где купил?
- Седло в Зугдиди купил.
- Так, - покачал головой Мурзакан, не сводя глаз с крестьянина.
Люди переглядывались, настороженные словами князя; его расспросы никогда не сулили ничего доброго. Мурзакан часто посматривал помутневшими глазами на револьвер и на серебряный кинжал молодого крестьянина; помолчав, он отрывисто спросил:
- Где сшил черкеску?
Парень изменился в лице, его испугал этот слишком подробный допрос. Он задумался и долго не отвечал, а Мурзакан, нахмурившись, смотрел на него в нетерпении. Неожиданно встав и выпрямившись, он зычно спросил:
- Как тебя зовут?
- Алиасом.
- Дай-ка мне твою плеть! - И князь протянул руку.
- А зачем тебе моя плеть?
Глаза Мурзакана заблистали.
- Тебе кто позволил сидеть на лошади ценой в шесть пядей? [6] Кто позволил так разодеться, да еще появляться в таком виде там, где бывают князья? Зачем тебе такой конь? Ты бы мне его подарил.
Покрасневшие глаза Мурзакана, казалось, готовы были выскочить из орбит.
- Без стеснения говоришь князю, что купил седло в Зугдиди. Разве твой отец когда-нибудь ездил в такую даль - в Зугдиди! Где старшина?
Старшина подошел к Мурзакану, вытянулся, его пальцы дрожали.
Алиас гневно и беспокойно глядел на Мурзакана.
- Сейчас же подрежь полу черкески [7] у этого бесстыжего.
Старшина искоса посмотрел на черкеску Алиаса.
