…на мосту стояла дикая суета, которая едва не оглушила меня своим грохотом. Но если на мосту все бурлило, то под ним все бурлило вдесятеро сильнее… Поистине устрашающим был рев водных потоков, устремлявшихся в колоссальные жерла пролетов, которые заглатывали пенную воду, чтобы с жуткой силой извергнуть ее с другой стороны.
Река ревела и грохотала, как ревел и грохотал обступивший ее город. Впрочем, примерно в те же годы Генри Мейхью в “Тружениках и бедняках Лондона” услыхал в симфонии Темзы несколько более человечные звуки. “Четыре склянки” судов смешивались с “дальним звоном колокольчика у торговца пивом вразнос”; слышались также “лязг отпущенной цепи”, “согласное пение множества матросов, налегающих на канаты” и “хриплый голос мужчины на берегу, сложившего ладони рупором и пытающегося докричаться до кого-то на реке”. Темза могла реветь “устрашающе”, но люди, которые жили и трудились на ней, вносили в совокупность речных звуков более домашнее начало.
Запахи реки в XIX и XX веках были многообразны: имя им – легион. Иные дожили до наших дней. Сильный, резкий запах издавал береговой ил, обнажавшийся во время отлива. Далее – запах дыма или, точнее, смешанных с дымом испарений, которые плыли от порта вверх по реке. У того, кому по нутру все то разнообразное, что произведено человеком, такой запах отвращения не вызывает: он передает ощущение энергии и труда, и вместе с тем в нем чувствуется приятная меланхолия берегового костра. Лондонцев, возвращавшихся в город по Лондонскому или Вестминстерскому мосту, приветствовал знакомый дымный аромат. Был и запах дегтя, неразрывно связанный с корабельным миром; его почувствовал, переехав в Челси, Томас Карлейль. Вблизи доков к нему примешивался запах пеньковых канатов. И не забудем о вездесущем духе пива (или, лучше сказать, ячменя, солода и хмеля), распространявшемся от огромных береговых пивоварен. Этот запах и ныне ощущается в Уондсворте, как и призрачные веяния иных ушедших в прошлое пахучих производств, средоточием которых был Саутуорк на южном берегу.
Берег Темзы, прилегавший к докам, был берегом множества запахов. Резкий дух табака сменялся усыпляющим ароматом рома; на некоторых участках в воздухе стояла вонь обрабатываемых шкур или рога, а в других местах, наоборот, приятно пахло кофе, мускатным орехом, корицей. Над бывшей Коричной пристанью (Синнамон-уорф), где ныне высятся жилые дома, кое-где, кажется, еще витают призраки былого аромата. От Суррейских коммерческих доков тянуло древесиной хвойных пород, от складов близ улицы Шад-Темз – собачьим печеньем и померанцами. В северной части полуострова Айл-оф-Догс пахло сахаром, в южной – финиками и чаем. Хватало и разнообразных алкогольных паров – хереса, портвейна, бренди; щекотали обоняние запахи пакли и шерсти.
Верховья Темзы, напротив, напоены первозданным ароматом творения. От берегов там исходит запах луговых трав. Заливные луга пахнут по-особому – чем-то влажным, насыщенным, пьянящим. Можно ощутить аромат тростникового аира и более резкий запах ивовой коры.
А есть ли у реки собственный запах? Если да, то этот запах очень древний. Вода как таковая не пахнет ничем, но все ассоциации и связи, которыми богата Темза, придают ей некий неповторимый аромат. Она пахнет стариной. Она пахнет илом, травой и чем-то позабытым. Она пахнет плесенью и грибком. Она пахнет гниющим деревом. Она пахнет машинным маслом. Она пахнет металлом. Иногда это острый, резкий запах. А иногда – освежающий. Она пахнет ветром и дождем. Она пахнет грозами. В некоторых местах она пахнет морем. Она пахнет Всем. Она пахнет Ничем.
