– Ах, Тивериада!.. – закудахтал магистр, передразнивая кого-то, хорошо знакомого храмовникам. – Ах, Кедрон!.. Гефсимания такая дивная!..
Рыцари засмеялись.
– И так изо дня в день, – продолжал Гуго своим обычным голосом. – Бог мой! Конечно же, Иерусалим свят для нас всех. Но ему далеко до райских кущ. Я вспоминаю мой родной Ардеш – он прекраснее многократно. А Гефсиманский сад – это всего лишь крохотная рощица пыльных олив.
– Как?! Да, сударь… что вы говорите! Это же Гефсимания!
Храмовник грустно улыбнулся. Он не знал, что в Гефсимании Мелисанда встречалась с рыжим оруженосцем. Что пыльные оливы над Кедровом напоминали девчонке вовсе не о страданиях Христа – о ее любовных приключениях. Только потому он был так скептичен.
– Когда крестоносцы отвоевывали Святой город, – промолвил он, – много злых дел произошло. Иерусалим лежал в руинах. Гибли люди. И вот я думаю: умей мы за иллюзиями видеть суть, не повернулось бы дело иначе? Достучалось бы до наших сердец милосердие Господне? Вот почему я так не люблю фанатиков. Я думал, вы меня поймете, Ваше Высочество.
Его неожиданная горячность смутила Мелисанду. Чтобы переменить тему, она поинтересовалась:
– Сир Гуго, а что за флорентийский кот?
– Кот? Какой кот? – растерялся магистр.
– Ну вы поете о нем. «У флорентийца славный кот…»
– А! Этот кот. Ну, сударыня, это целая история. И принадлежит она сиру Пэйну де Мондидье. – Магистр обернулся: – Пэйн, ты ведь расскажешь о коте?
– С превеликим удовольствием, – отвечал тот. – Собственно, я единственный, кто знает всё, – от начала и до конца.
– Как интересно. Расскажите!
– Что ж… – Пэйн чуть пришпорил коня. – Слушайте же, Ваше Высочество. Произошло это в те времена, когда я бродяжил во Флоренции.
Всадников разделяло порядочное расстояние, но Мелисанда всё равно посторонилась. Господин де Мондидье умел внушить уважение. Невысокий, широкий в кости, он выглядел так, словно его протащило сквозь огонь, воду и медные трубы, несколько раз ударило о камни и потом хорошенько провернуло. Лицо не лицо – бульдожья морда. Шрам на щеке, шрам на лбу, левый глаз закрыт черной повязкой. Кольчуга драная, чиненая-перечиненая (ее он менять отказывался, говорил, что приносит счастье). Уж на что у Аршамбо рожа бандитская, рядом с Пэйном он выглядел херувимчиком.
Говорят, женщины любят ушами, а не глазами.
Что ж… В таком случае Пэйн очаровал бы любую. Говорил он красиво, звучно, искренне, при случае мог изъясняться стихами. Но никогда этим умением не злоупотреблял.
– …Флоренцию уж года три как объявили свободным городом. Ах, сударыня, вы не представляете, что это за мука – свободный город! Соблазны на каждом шагу. И главное, всё время какие-то чертовски выгодные комбинации подворачиваются. То какому-нибудь герцогу его собственную лошадь продашь. То портрет чей-нибудь нарисуешь. Не бедствовали мы, в общем.
– Вы художник?
– Помилуйте, сударыня! Я поэт. Не очень хороший, правда… но тут уж из песни слова не выкинешь.
– Мошенник ты хороший, – заметил магистр, внимательно слушавший рассказ. – Ну и глотку драть горазд.
– И это тоже. Что есть, то есть, отнекиваться не стану. Но слушайте же дальше. Когда выяснилось, что меня разыскивают сразу пять кредиторов, а старшина цеха каменщиков преследует, чтобы убить…
– Ты путался с каменщиками? Вот новость!
– Ошибки молодости, мессир. Они, родимые! Как говорится, свободному городу – вольные каменщики. Я дочку старшины обрюхатил, понимаете? Когда это обнаружилось, я потерял голову – каждом встречном я подозревал каменщика. Вы знаете, эти бродяги глуховаты. Чтобы отличить своих, они при встрече подают друг другу знаки. Рехнуться можно.
И вот, значит, зажали меня в тиски. Кредиторы мои. Идут пятеро в ряд, мечи наголо. В зубах ножи. Ландскнехты по сравнению с ними просто девочки в розовых платьицах.
– А вы? – пискнула Мелисанда.
– Я? Форменно, деру. И, как назло, натыкаюсь на старшину. В руке мастерок, рожа злая. Ах да, и за спиной – человек двадцать каменщиков. Бочку с раствором замешивают. Топить.
– С ума сойти!
– Точно, сударыня. Ныряю в дверь. А там совсем плохо: смотрю на обстановку и понимаю, что это дом моей тещи.
– Так ты еще и женат был?! – хором воскликнули Мелисанда и Гуго.
– Ах, не перебивайте, умоляю. Иначе я никогда не доберусь до конца. Значит, теща. Представьте: стоит в дверях. На плечах – меховой пелиссон, подшитый серым шелком, в руках – мопсик. И произносит укоризненно: «Сир де Мондидье! Вы поломали судьбу моей несчастной дочери». А собачка лает. О-о-о! Никогда не забуду. Эти прищуренные в бешенстве глаза, этот пенный оскал, это ворчание, вырывающееся из глотки…
– Ужас!
– Еще нет, сударыня. Вы послушайте, сейчас опишу мопсика. Вы ужаснетесь по-настоящему.
Мелисанда слушала, затаив дыхание. Когда Пэйн бежал через чердачное окно, оставляя за спиной рыдания безудержно влюбленной цветочницы, украдкой шмыгнула носом. Когда цветочницу изрубили на куски преследователи, принцесса всхлипнула в полный голос.
