Заныли старые шрамы от ожогов. Под ребрами что-то хрупкое стянулось в тугой узел. Одно неловкое движение – и все осыпется мелкими осколками… Горячими углями…
«Нарисуй свой страх».
Но как скрыться от того, что мутной волной уносит в ледяную бездну ужаса?
Тиорин сжал кулак, ногти впились в кожу, ставя багровые метки.
Лучше задернуть полог над собственными воспоминаниями, потому как беда близко. Слишком.
Было что-то уютное, успокаивающее в улыбке мудреца. И Тиорин, судорожно выдохнув, нашел в себе силы поднять взгляд – и посмотреть на старшую, неведомо как выбравшуюся из могильника.
Тэут-Ахи стояла посреди дороги, опираясь на верное копье, Жало Ужаса. Ее длинные волосы искрились и переливались, вторя блеску драгоценного ожерелья, серебрились паучки рун на копье. Тело… тело, как и раньше, было совершенным – Тиорин только и успел подумать о том, где и как она могла так быстро восстановиться. И в тот же миг понял, что она
Тэут-Ахи улыбнулась – ласково, как мать улыбается своему ребенку. И, как и столетия назад, ударом молнии сверкнула ее дикая красота, смертоносная, безумная, но желанная для любого непосвященного…
– Тиорин Элнайр.
А вот голос ее пока что был далек от совершенства: не мед, но хрип не успевшего толком ожить горла.
– Вижу, ты не удивлен… почти, – прокаркала она, – предатель, купившийся на подачки жалких людишек.
Он промолчал. Да и что можно было ответить? С точки зрения древней и истинной Тэут-Ахи, дочери Бездны и Первородного Пламени, все было именно так. Но, само собой, Тиорин Элнайр, почти забывший о том, что значит быть человеком, и поневоле отдавший лучшие свои годы безумной богине, придерживался иного мнения.
– Надо было тебя уморить голодом за решеткой, – усмехнулась она, – чтобы сгнил, чтобы кости твои растащили таверсы, до того, как…
«Нарисуй свой страх».
– Я жалею лишь о том, что мы не убили тебя раньше, Тэут-Ахи.
Она встряхнула головой, словно отгоняя неприятные воспоминания. Которые, в общем-то, ничего и не значили.
– Защищайся, Тиорин.
…Неравный бой, шпага с изящным эфесом против тяжелого боевого копья. Но Тэут-Ахи не торопилась нападать, и некоторое время они кружили по дороге; каждый навскидку пытался понять врага – и опередить его.
– На твоем месте я бы вернулся в могильник, – холодно усмехнулся эрг, – там тебе самое место…
– Ненавижу!..
Она почти прорычала это слово, в коем для старшей заключался целый мир. И Тиорин едва успел уклониться от молниеносного росчерка острия Жала Ужаса. В последующие мгновения ему пришлось вспомнить о своей врожденной ловкости и об умении высоко и, главное, быстро прыгать.
– Чтоб ты сдох! Чтоб тебя пожрала Бездна! – Тэут-Ахи отпрянула, как большая кошка, – я все равно тебя убью, предатель… И еще спляшу на углях, которые от тебя останутся!
В темноте ее глаза пылали двумя раскаленными каплями.
«Так почему ты не примешь свой
Копье описало в воздухе дугу, но Тиорин успел поднырнуть под удар… Точный колющий выпад. Тэут-Ахи, крутнувшись, спасла свой ничем не защищенный бок – но по ее предплечью тут же скатилось несколько алых капель.
«Да она просто еще не вошла в полную силу!» – эта догадка давала надежду, хрупкую, как ночная бабочка – но все-таки…
– Это я тебя убью, – выдохнул Тиорин в побелевшее, перекошенное лицо старшей, – если желаешь биться дальше, продолжим в наших
Тэут-Ахи взвыла. И, неведомо как, но исхитрилась чиркнуть острием Жала наискосок через грудь.
– Будь ты проклят! Вы все, неблагодарные…
Внезапно одно ее колено резко подогнулось. То ли нога была повреждена, то ли и вправду столетия сна лишили Тэут-Ахи прежней силы. Тиорин, наплевав на правила честного боя, рванулся вперед; у него было всего мгновение, чтобы поставить жирную точку и завершить историю дочери Бездны… Но – клинок бессильно проткнул воздух.
– Поспеши в Айрун! – прохрипела Тэут-Ахи, – или тебя уже не волнуют эти жалкие червяки, что ползают у подножия Айрун-ха?
«Значит, она уже побывала там», – обреченно подумал Тиорин. И постарался не дать разыграться воображению – в конце концов, старшая может угрожать и дразнить, но так ли она могущественна сейчас на самом деле, как хочет казаться?
