Моя милая уехала с всадником белым, они скакали прочь от меня, я метко направил стрелы, и милая упала с коня. Когда же стемнело, уехал куда-то всадник белый…
Принесите светильник алый, добрые люди, подойдите — моя радость в траву упала, ее найти помогите.
«Не в нее бы метить надо верной стрелой, ты б нашел живой свою радость, и она бы помирилась с тобой». — Увы! я в него не посмел метить верной стрелой — он был слишком высок и бел с своей золотого косой.
Моя радость в траву упала, добрые люди, подойдите, принесите светильник алый, ее найти помогите.
«Если белый всадник исчез, поставь на могиле крест!
Ты можешь искать целый век, ты найдешь землю, и весной траву, и зимой снег и кресты, и кресты на могилах. Ты можешь искать целый век, но тебе не найти твоей милой!»
Принесите светильник алый, добрые люди, подойдите — моя радость в траву упала, ее найти помогите.
<p>МОЙ ПОРТРЕТ</p>Мои глаза — как два черных бриллианта, их блеск волнует и жжет. На мне черная шляпа Рембрандта, черен мой редингот.
Лживая улыбка, взгляд наивный и неуверенный (о природа, ты и это позволила!), и я как будто жую дерево, когда говорю с моим братом невольным.
Перед Сен-Жермен Д’Оксерруа я гляжу на Лувр в часы заката, моя тень дрожит тогда меж теней готических статуй.
Я хотел бы быть королем, каким-нибудь Людовиком XIII, но поэт в сердце моем хочет всему улыбаться.
О Господь! Он дал сердце мне, у меня сердце как у всех — и Он, Всесильный, тешится, бросая пламя в снег.
Я заставлю дрожать все лиры, я верую в жизнь и в любовь, в моих думах сливаются золото и кровь с белыми розами и с Шекспиром.
<p>Шарль Герен</p><p>(1873–1907)</p><p>«Печаль — вино…»</p>Печаль — вино, но терпкий вкус его томит и ранит.Душа, которая была сильна, Его изведав, слишком хрупкой станетИ не захочет сладкого вина.Моя душа — она познала яд печали слишком рано,И ныне только от негоЕще дрожат, как незалеченные раны,Останки сердца моего.<p>«Старуха та похожа на столбы дорог…»</p>Старуха та похожа на столбы дорог,Согбенная средь белой, теплой пыли.Гроши прохожих пляшут у застывших ног,И четки на морщинистых руках застыли.Ее глаза подобны трепету лампадНад серым камнем брошенной давно гробницы,И губы мертвые испуганно дрожат,Как будто шорох мертвых листьев в них таится.Я иногда усталый на закате дня,Свой шаг пред городом немного замедляя,На перекресток прихожу, где ждет меняПод тоненьким крестом она, слепая.Я думаю — вот зеркало моей души,И ей, старухе, тихо говорю: «Послушай,Прими ты и мои несчастные грошиИ помяни, молясь, мою слепую душу!»<p>Сен-Жорж де Буалье</p><p>(1876–1947)</p><p>БРОДЯГА-ГОРЕ</p>На дороге, опоясанной рядами скал,Я Бродягу-Горе увидал.Он, унылый, захотел войти в мой тихий дом,Знаки делал мне сухим листом.Но, покоен, я смеялся в горнице моейНад игрой его сухих костей.А тогда он крикнул мне, и голосом таким,Что я пал покорно перед ним.Он вошел ко мне, и, робко подойдя к нему,Взял я посох и его суму.Я хотел бежать тогда, но приподнять не могЗлую тяжесть ослабевших ног.Я почуял, что теперь нельзя уйти назад,Что органы дальние гремят.Он мне руку подал, и я сам себе сказал:«Твой последний, смертный час настал».Колокол рыдал вдали, и серый херувимПролетал над вереском сухим.Но уныл и бледен, точно призрачная ночь,Страшный гость ушел куда-то прочь.И остался я один, а вдалеке, играя и горя,Жемчугами капала заря.<p>ЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ</p>
