Не хватало свободного пространства, чтобы развернуться и метнуть копье или выстрелить из лука, и короткие мечи нубийцев беспрерывно сносили противникам головы и отсекали члены. Когда воины одного отряда уставали, их место занимал другой отряд. Колесницы с лучниками двигались вдоль стены тел, из них в противника летели стрелы и копья.
Я понял эту стратегию. Бросить все подразделения разом в жестокую схватку было бы самоубийством, потому что противник превосходил нас численностью и был лучше вооружен. Хоремхеб пожертвовал двумя подразделениями, чтобы создать стену трупов.
Теперь я понимал, каким будет следующий ход, и вскоре посыльный подтвердил мою догадку: отряды колесниц выдвинутся с флангов, и стена трупов не будет им мешать. Мы начнем окружать хеттов, в то время как пехота продолжит сражаться у этой стены, наращивая ее, а лучники будут поражать противника, когда атакующие приостановятся.
Мы двинулись на правый фланг вдоль линии столкновения, которая показалась мне очень длинной, по широкой дуге обошли ее и стали ждать приказа, а пока мои люди пытались отдышаться.
Покинув выгодную позицию на возвышении, я уже не мог знать точно, но предполагал, что это будет решающий удар и больше мы не совершим никаких маневров, так как все наши войска уже вступили в сражение.
Раздался сигнал, и мы двинулись вперед. Небольшое расстояние, отделявшее нас от вражеских войск, мы, казалось, преодолевали целую вечность.
Подавить панику не удавалось. Я вспомнил песню, которую то и дело слышал от солдат в последние два дня, и стал негромко напевать ее, хотя внутри меня она звучала во весь голос:
Когда кони бешено врезались в хеттов, словно горячий нож в масло, мир вокруг замер. Все замедлилось, и я перестал слышать, как яростно бьется мое сердце.
Я прицелился в первого увиденного мною врага и пустил стрелу. И не стал смотреть, достигла ли она цели. У меня уже была другая мишень, и я снова натянул тетиву.
В этот момент напряжение битвы немного спало. Моя позиция на колеснице была весьма удобной. Прикрытый слева щитом возницы, я должен был метать дротики и пускать стрелы так быстро, как только мог. Меня было непросто атаковать с этой стороны, разве что какая-нибудь стрела или копье, пущенные издалека, могли долететь до меня, но это было не очень опасно. Однако стрелы у меня заканчивались.
После первого наскока наших войск враги, опомнившись от неожиданности, снова сомкнули ряды, и я стал использовать копья, но не бросать их, а, если хватало длины, вонзал их во врагов, до которых мог дотянуться. Пехота, следовавшая за нами, довершала начатое.
Но сражение продолжалось, и мечи врагов стали разрубывать мои копья. Я взял круглый щит и длинный меч и сражался, стоя в колеснице, в то время как возница прикрывал меня и нахлестывал бедных лошадей, чтобы они быстрее пробирались между трупами. Колесница отличалась крепостью и маневренностью, но если врагам удастся остановить ее, мы долго не продержимся, к тому же мы не должны были позволить хеттам напасть на лошадей. Поэтому возница беспощадно погонял их, что в обычное время могло стоить ему жизни, и испуганные лошади и колесница лавировали между трупами.
Я потерял счет времени. На месте каждого убитого врага появлялись двое. Вскоре пехота проложила проходы между трупами, и по ним двинулись бесчисленные колесницы, которые своим неожиданным появлением уравновесили силы сражающихся.
Пока подтягивались остальные колесницы, солдаты-снабженцы моей роты (в их числе был и жрец, у которого хватило здравомыслия не подставляться под стрелы) сумели доставить мне стрелы, и снова началось бесконечное повторение одних и тех же действий – целиться и стрелять, а мой возница прикрывал меня.
У меня был самый мощный лук, и дальнобойность моих стрел поражала. Колесницы следовали за мной на небольшом расстоянии. Я целился в тех врагов, которые находились дальше и держались кучно, не ожидая моих стрел. Это немного напоминало мои тренировки. Меня прикрывало небольшое количество пехотинцев, мои лучшие солдаты, понимавшие, какой у меня опыт в обращении с луком и какой урон я наношу врагу.
Я больше ни о чем не думал. Все свелось к совершенному выполнению определенных движений, в которых я упражнялся тысячи раз. Взять стрелу, наложить ее на тетиву не глядя, потому что в это время выбираешь цель, поднять лук и выстрелить. И опять все сначала: опустить руку, чтобы взять стрелу, окинуть взглядом поле битвы, намечая следующую жертву.
Мне вдруг пришла в голову мысль, от которой я чуть не запаниковал: мне вдруг показалось, что это одни и те же люди поднимаются раз за разом, словно лишенные жизни демоны, независимо оттого, сколько стрел в них попало. Но я тут же успокоился, посмотрев на ковер из тел павших, понимая, что это невозможно.
Времени на раздумья не было. Вскоре мы уже не могли продвигаться вперед.
