На этой не слишком веселой ноте мы отправились каждый по своим делам: я — отсыпаться перед важным днем, Домнин — на поиски очередного увеселения. Как бы сильно не набрался он этой ночью и сколько бы служанок не перепользовал, я мог быть совершенно уверен в том, что как только солнце достигнет зенита, копыта его коня уже будут нести его далеко за городом.
***
Правильно приготовленный яд из корневища цикуты или же её семян, по словам тех немногих, кто после принятия его еще мог говорить, вызывал онемение в конечностях, головокружение и острую боль в животе. Он убивал неспешно, давая тому, кто принял яд, возможность в полной мере осознать, что такое настоящие страдания, и узнать, каков же лик смерти. Многие говорили, что у смерти вполне человеческое лицо, которое для невнимательного человека может показаться вполне добродушным.
Первое, на что я всегда обращал внимание — это глаза, через которые при должной сноровке можно разглядеть всю сущность представшего перед тобой человека. Но глаза его как раз и были тем смертельным оружием, за которое Августин получил своё прозвище, поскольку невозможно было выдерживать их взгляд дольше пары секунд. Было в глубине его серых как пыль зрачков что-то страшное, вызывающее внутреннюю дрожь и, что характерно, ощущение касания ледяных игл, прошивающих кожу. Опрятная его бородка с вкраплениями седины обрамляла волевую челюсть и плавно переходила в ёжик седоватых волос на голове. Лицо, исчерченное шрамами, если не задерживать на нем взгляд, казалось умным и приятным, лицом человека, которому можно доверять.
Мне многое доводилось слышать об этом человеке: Цикута к своим сорока годам успел стать персоной поистине легендарной и потому стоял костью в горле как самого Великого магистра, так и малого совета, решивших, будто человек этот в скором времени захочет расширить пределы своей личной власти именно за их счет. Августин же, будучи человеком идейным, как говорят, ни о каком захвате власти никогда не помышлял, все силы свои направляя лишь на служение ордену и Антартесу. Другой вопрос касался лишь средств, которыми Цикута оправдывал достижение своих целей, но о них многие старались умалчивать, то ли из страха, то ли из тайной зависти, поскольку задачи свои инквизитор выполнял всегда и в полном объеме.
— Так значит, это ты, юный вор, — такими словами встретил меня на пороге своего кабинета Августин.
Сердце моё мгновенно провалилось в какую-то ледяную бездну, и глаза его, лишь на мгновение поравнявшиеся с моими, будто острой иглой пронзили меня насквозь, как мелкую букашку.
— Я вижу, ты тоже любишь играть с иерархами в свои собственные игры. Но ответь мне на один вопрос, только честно: есть ли в твоем сердце место для Антартеса?
От одного его вопроса, казалось, с души моей заживо содрали кожу, представив ее, кровоточащей и нагой, перед взором самого Феникса. Чудовищных усилий мне стоило собрать всю волю в кулак, и вновь вернуть над собой контроль. Было в этом человеке что-то запредельное, пугающее и, как ни странно, возвышенное, будто и в самом деле отметил его Антартес своей дланью.
— Если Феникс и есть где-то, то точно не в моём сердце, — почти уверенным голосом ответил я.
Ответил именно так, как он просил: абсолютно честно, потому как, поговаривали, лучшей тактикой в общении с этим человеком была прямолинейность и честность. Впрочем, не факт, что правдивый ответ мог понравиться Августину, по крайней мере, это всё равно было лучше, чем оказаться уличенным во лжи, которую, как известно, божественный покровитель империи терпеть не мог.
— Я так и думал, — совершенно спокойно ответил Августин, отрывая от меня свой пронзительный взгляд.
На некоторое время в кабинете воцарилась тишина, прерываемая только скрипом пера и шуршанием бумаги. Цикута совершенно равнодушно занимался своей работой, казалось, совсем позабыв о моем существовании.
— Твой отец теперь наверняка захочет, чтобы ты принес клятву, — совершенно неожиданно снова заговорил Августин, — он у тебя большой любитель совать свои жадные до власти руки куда не следует.
— То же самое говорят и про тебя, преподобный, — произнес я, не подумав, и тут же обмер от ужаса, осознав, что именно мною было сказано.
Взгляд его, утративший до времени свой яростный блеск, снова вспыхнул. Возможно, мне удалось задеть его за живое, а может, он просто не ожидал от меня подобной прямолинейности.
— Главное — не то, что говорят. А то лишь, что есть на самом деле.
Отложив в сторону свои записи, он жестом пригласил меня присесть на маленькую табуретку, ютившуюся рядом с его столом, и мне не осталось ничего иного, кроме как принять его предложение.
— Кир Трифон оказался человеком недостаточно дальновидным, и потому прозевал тот момент, когда стул из-под него неожиданно исчез. Всего лишь из-за одной мелочи, которую он не посчитал нужным смести в сторону.
— Из-за меня?
