Я старательно разрабатывал найденную зацепку, проминая мышцы вокруг обманчивых позвонков, а когда тело возницы показалось мне достаточно размягченным — надавил коленом в направлении, казавшемся мне верным, попытавшись возвратить позвонки на задуманное им природой место. Тут-то Диокл и закричал.
Призывая его к терпению, я неумолимо продолжал процедуру, хорошо осознавая, что едва ли выберусь отсюда живым, если сделаю старому возничему хуже.
— Ты идиот — я жаловался на чувствительность в руках, а ты вздумал ломать мне спину! — огрызался Диокл, сжимая зубы и подвывая от боли. После многочисленных травм позвоночник доставлял ему множество неудобств и страданий, но с годами они стихли, словно затаились где-то внутри, как он сам об этом рассказывал. Процедуры же в термах пробудили былые боли, а с ними, заодно, и гнев легенды Большого Цирка.
Как мог, невозмутимо я сохранял выбранную тактику, уверенный в своей правоте и вдохновляясь успехом Галена, которой поступил схоже. Увы, ничего не происходило. Поход в термы ничем толковым не закончился. Запахивая халат, Диокл от души хохотал, глядя на мое смущенное и разочарованное лицо и шутил, что заплатит мне двойную ставку бальнеатора — пару сестерциев, то есть. Но дело было не в деньгах. Я был уверен, что метод должен сработать!
Время было позднее, когда мы выбрались из терм — уже стемнело. Осознавая опасность ночных дорог, я попросил оставить меня на ночь в любом свободном помещении — хоть даже в конюшне. Надо заметить, что во владениях Диокла они поражали своей роскошью и чистотой. Лошади принесли ему бессмертную славу и богатство, так что Диокл не скупился отдавать им дань. В любом случае, моя комната в Субуре оказалась бы, пожалуй, скромнее рядового стойла местных скакунов. Мне позволили остаться.
На утро, в небольшой кубикул, который мне указали как гостевой и где я благополучно переночевал, ворвался Марк Аппулей Диокл.
— Вставай ублюдок! Что ты сделал с моим отцом!? Он не может встать! А ну иди сюда!
Все внутри меня похолодело. Казалось, внутренности зажили собственной жизнью и бурлят где-то внутри, пытаясь спрятаться от надвигающейся катастрофы.
— Ты на волосок от смерти, задумайся над этим, когда сейчас станешь осматривать его — я не спущу, если отец останется калекой! — гневно прорычал Марк.
Прибитый страхом, я проследовал за ним к огромной спальне. На подушках лежал Гай Диокл. Сводя зубы от боли, он скрючился в неподобающей своему положению позе, пытаясь отыскать положение, где спина мучила бы его меньше. Завидев меня, он бросил столь испепеляющий взгляд, что в тот же миг я ожидал обнаружить в себе прожженную дыру.
Вмешались боги, не иначе — к вечеру я все еще был жив. Мы снова были в термах и я хрустел спиной старого возничего, пытаясь промять его стальные мускулы. Так же неожиданно, как пришла — боль отступила и теперь он жаловался на колющий холодок, будто бы бегающий вдоль его позвоночника. Как казалось Диоклу, холодок мурашками отдавал куда-то в палец, которого он много лет уже не чувствовал. С надеждой на успех — мы продолжали.
Гай Аппулей Диокл, вероятно, в самом деле искренне мечтал о возвращении чувствительности рук, чтобы предаваться лепке. Все растянувшиеся на долгие часы процедуры, едва прошел первый гнев, он занял рассказами об отличиях между стилями Праксителя[104], Поликлета из Аргоса и, отдавшего предпочтению мрамору над бронзой, неоаттического Скопаса[105].
Ну а я надеялся выйти живым и вернуться в Рим. И, конечно, про себя воздавал хвалу Эскулапу за то, что мы хотя бы немного продвигаемся. Особенности скульптур, признаюсь, интересовали меня куда меньше.
В очередной день в термах, задыхаясь в горячем пару и продавливая спину Гая коленом, я поскользнулся и, ловя равновесие, со всего размаху приземлился рукой на его ладонь, лежащую на влажном мраморе.
От неожиданности Диокл вскрикнул.
Еще через несколько дней старый возница чувствовал прикосновение тканей и растений к своей коже. Дуновения воздуха, равно как и легкие поглаживания пока не ощущались, но мы явно были на верном пути.
Метод Галена работал!
К концу второй недели я был готов поклясться, что вот-вот смогу философствовать о каноне Поликлета, обсуждая его Дорифора[106] и Диадумена[107]. А уж тем более легко отличая его произведения от работ Евфранора, современника Праксителя и Лисиппа[108].
Слушая искусствоведческие бормотания несметно богатого колесничего, я ловил себя на мысли, что с него самого, даже на седьмом десятке лет, можно было бы лепить работы. Слегка подёрнутое дряблым жирком тело, под тонкой верхней прослойкой отличалось такой твердостью и рельефом, что я восхищенно представлял, каким же должен был быть его торс лет тридцать назад. В эпоху расцвета таланта и природных сил.
