Уверен, он мог бы заинтересовать Поликлета ничуть не меньше, чем Поликлет заинтересовал его самого. Но не судьба — много веков разделили их судьбы — улыбался я, в который раз проминая локтями крепкую спину. Регулярный массаж размягчил мышц и теперь позвонки его все чаще хрустели. Два верхних, с самого начала вызвавших мое беспокойство, на глаз уже стояли на положенном им месте.
К концу третьей недели Диокл лично вошел в мой кубикул на рассвете. Продирая глаза я проснулся, наблюдая как его гордый силуэт возвышается надо мной.
— Пройдем со мной — властно приказал хозяин бескрайнего особняка.
Спустя несколько минут я уже шел за пожилым возницей, шагавшим так бодро, что временами я едва удерживался, чтобы не перейти на бег. Мы вошли в огромный, светлый зал. Из устроенных под высоким потолком широких окон падали первые утренние лучи солнца. Тут и там стояли скульптуры. Работы великих мастеров перемежались здесь с чем-то неоконченным — возможно, работами самого колесничего. Не лишенные таланта, они все же были грубоваты в мелких деталях, выдавая усердного самоучку.
Диокл провел меня через вереницу изваяний, и мы остановились у небольшой, размером до пояса бронзовой квадриги, запряженной четверкой лошадей. Гривы их вздымались — лошади ржали и смотрели в разные стороны. Позади, на квадриге стоял возничий, одной могучей рукой сжимавший поводья, а второй — хлыст.
Бронзовое изваяние было отлито и выглядело столь искусным, что казалось, будто я смотрю на пойманный миг окончания настоящего заезда. Вот возница выжимает из коней остатки сил для последнего рывка. Их копыта поднимаются высоко, мускулистые крупы блестят от пота, гривы развеваются на ветру…
— Она твоя, врачеватель! Ты вернул мне мечту! — Диокл внимательно посмотрел на меня. Его голос был наполнен благодарностью, добавлявшей его звучанию бархатистые нотки.
Я растерянно молчал, любуясь статуей. Смущенно улыбаясь, я был искренне счастлив, что сумел помочь. Улыбаясь в ответ и разглядывая эмоции на моем лице, Диокл скрестил руки на груди.
— А о чем мечтаешь ты?
Перед самым отъездом, когда мы уже стояли в атриуме, Диокл похрустел шеей и пожал мне руку. Он провожал меня лично. Одетый все в тот же мягкий халат, облик его излучал привычную властность и довольство.
— Можно задать тебе один вопрос? — я набрался смелости поинтересоваться.
Диокл кивнул.
— Этот успех, этот рев толпы, о которых ты рассказывал — среди сотен прочих толпа боготворила именно тебя. Да и сейчас еще, поколениями помнит и чтит, хотя минули десятилетия, с тех пор как ты покинул Цирк.
Диокл удовлетворенно кивал и улыбался.
— Но в чем же был твой секрет?
— Ха! Это самое очевидное и самое трудное одновременно! — рассмеялся возничий. Мой вопрос нисколько не смутил его, словно он множество раз слышал его и прежде.
На миг Диокл задумался, формулируя мысль, которую понимал и чувствовал, но для которой непросто было подобрать ясные слова.
— Понимаешь, Квинт — для обретения настоящей славы мало выигрывать. Нужно уметь устроить представление, шоу. Держать внимание толпы в узле такой крепости, чтобы зрители ощутили, как внутренности их приподнимаются в животах, слезы сами наворачиваются на глаза, а поджилки трясутся от напряженного ожидания развязки…
Я внимательно слушал, воображая себя на ревущей трибуне Цирка.
— И вот когда все будет решать одно, последнее мгновение. — Диокл продолжал. — Когда над громадными трибунами на миг повиснет звенящая тишина, а вся двухсоттысячная толпа сольется в едином порыве, не в силах сделать следующего вздоха прежде, чем узнает финал… В этом я и преуспел — удовлетворенно заключил Диокл.
Возница из глухой испанской провинции, он отлично знал, что крылья таланта и Фортуны вознесли его в богатстве и славе на те вершины истории, которые может покорить далеко не всякий высший магистрат.
— Запомнить мой секрет — совсем не сложно.
Диокл гордо улыбался. Спиной он опирался на мраморную колонну атриума, глаза светились.
— Пусть попробуют повторить!
Доставить меня в Рим вместе с изваянием квадриги Диокл повелел в роскошной просторной раеде. Со всем возможным удобством я разместился внутри, а позади поставили мой бронзовый подарок. Казалось, под тяжестью металлического изваяния, протяжно заскулил весь деревянный корпус просторной повозки. Спереди, править лошадьми, уселись два крепких раба.
Когда мы, ближе к вечеру, добрались до Субуры, я испытал неловкость от обращенных на меня со всех сторон глаз. Вчерашнего юнца привезли в дорогой повозке — как бы не вызвать лишних толков и не привлечь внимание ворья, опасался тогда я. Оставалось надеяться, что мне не придется против воли распрощаться с дорогим подарком в ближайшие же дни. Изрядно напрягая мускулы, двое рабов помогли мне внести изваяние на третий этаж инсулы и поставили справа от окна, напротив нехитрой кровати.
