Трясущимися руками сириец почти залпом пригубил обе амфоры. Глядя, как жадно он пьет, я наблюдал за движениями его выпуклого кадыка. После, храбрясь, он громко рыгнул и рассмеялся, а затем плюхнулся на стул, где с помощью ремней я зафиксировал ему руки и ноги, а также голову в определенном положении. Киар охотно помогал мне и, временами, мне даже приходилось просить его не затягивать ремни так сильно – в руках могучего кельта было слишком много рвения и силы. Толстая кожа ремней скрипела, словно готовая разорваться в стальных пальцах.
Пока мы готовили эту своеобразную операционную, я отчаянно вспоминал все действия Галена, которым несколько раз был свидетелем и помощником. Неспеша я выбрил сирийцу тот участок черепа, где планировал просверлить отверстие. Делал тщательно и с запасом – от попадания любых случайных предметов, грязи или волос под кость, комментируя ход операции, Гален предостерегал в первую очередь. Пока острое лезвие бритвы методично избавляло сирийца от черной шевелюры он, кажется, начал проваливаться в пьяный сон. Крепкий алкоголь, смешавшись с мандрагорой, давали мне час или даже больше, прежде чем сознание начнет возвращаться к нему, но боль могла сократить действие настоек, да и кровопотеря при повреждении сосудов кожи могла оказаться обильной – нужно было спешить. Вдохнув и собравшись с силами, я попросил Киара полить мне руки вином, как всегда делал Гален, а потом взялся за скальпель.
Идеально отточенным лезвием я разрезал кожу в нескольких местах и попытался отвернуть ее в сторону, словно кусок ткани. Сириец слабо дернулся, но в сознание не пришел. Крови было много, края кожи обильно кровоточили. Она сочилась и стекала по его шее, быстро залив одежду, в которой сириец пришел. К счастью, кость была близка – у многих под слоем кожи бывает толстый слой жира – это делает работу хирурга сложнее.
Чтобы аккуратно вскрыть череп, не убив пациента, в моем арсенале было несколько методов, опасных каждый по-своему. Один из них – долгое и аккуратное выскабливание я брать не стал – слишком крепок был череп сирийца. Такой способ подошел бы ребенку или, самое большее, подростку – однажды Гален выскоблил кость у девочки за полчаса, не повредив оболочек мозга. К сожалению, хотя боли надолго прошли, малышка все равно не прожила долго – ее опухоль росла слишком быстро. Через год или чуть больше, ее родители прислали с рабом письмо, в котором искренне благодарили Галена, что он вырвал у богов этот год, в который они могли дарить малышке свою любовь. Каким бы малым ни был срок – ценность каждого дня может восприниматься совершенно по-разному.
Для сирийца я выбрал другой метод и взялся за вымоченный в крепком вине трепан – цилиндр с зубчатыми краями, вращать который предстояло с помощью гибкой дужки. Приставив его ближе к темени, где кость, как известно, тоньше, я стал вращать дужку, приводя в движение инструмент.
Гиппократ совершенно точно утверждал, что самая тонкая и самая слабая кость – это темя, а другая слабая область – висок. Древний врач, так почитаемый моим учителем, был, однако, категорически против разрезов на виске, ввиду риска повредить находящиеся там вены и вызвать у оперируемого либо слишком сильное кровотечение, либо конвульсии. Впрочем, по другим его заметкам могло сложиться впечатление, что лично он с трепанацией не был знаком вообще, так что в этом вопросе стоило верить лишь собственному опыту.
Сириец задрожал и стал подвывать. Мускулистое тело его напряглось, пытаясь вывернуться, но затянутые Киаром прочные ремни намертво сковывали все его движения. Лишь спина изгибалась в стороны. Я взволнованно взглянул на Киара и он, словно прочтя мои мысли, заверил меня, что никто не придет осведомляться, что здесь происходит. Я кивнул – как именно он об этом договорился – не имело значения.
Через некоторое время работы, которую я, сохраняя всю возможную аккуратность, старался завершить по возможности быстрее, под зубцами трепана наметился цилиндр – костяной диск. Совсем скоро, зацепив специальными крючками, я плавно вытянул его. Размером он был немногим большим сестерция – для уменьшения давления в черепе несчастного этого должно было хватить, а более серьезный диаметр ставил под риск не только операцию, но и его дальнейшую жизнь пациента, даже в случае успешного выздоровления.
Под костью показалась прочная сероватая пленка – твердая мозговая оболочка. Самый сложный этап был позади – главная опасность была перестараться и вскрыть слишком глубоко, повредив нежные ткани мозга. При проколе оболочки я уже мало чем смог бы помочь сирийцу. Острая боль отпустила и он, кажется, снова потерял сознание. Кровотечение стало значительно слабее, а вытекающую время от времени кровь я осторожно промакивал небольшой губкой из хорошо впитывающей ткани, лежащую тут же, рядом с инструментами.
