– Можно и так сказать – загадочно улыбнулся Киар. – Через пару знакомых, чьи имена не хочу выводить на дневной свет, до меня дошли слухи, будто планируют прирезать одного зазнавшегося грека. Как позже выяснилось – какого-то нашумевшего врача. Необычность субъекта заинтриговала – медики не часто попадают в чей-либо интерес. Кому оно надо? Все же не сенаторы и не какой-нибудь там мешающий вести дела богатей. Так зачем? Ну, я и поспрашивал тут да там… Конечно, я слышал, что Гален в Риме – уже через пару лет о нем трудно было бы не узнать совсем ничего. Но как-то мне все не представлялся достойный повод выплыть из тени. Да я и, признаюсь, не находил сносных слов для такой встречи. Я стольким обязан ему и чем отплатить? А тут такая роскошная возможность!
Я понимающе кивнул.
– Многие годы я вспоминал напутствие, мол нельзя мне оставаться в городе, после той истории в Пергаме. И, конечно, пожелание беречь себя всему вопреки и что-то там такое. Ах судьба и ее шутки – совсем недавно мне ведь удалось ответить ему абсолютно тем же! – Киар рассмеялся. – Так ты поможешь? Взглянешь? – спросил он, вновь став серьезным.
Я обещал сделать все, что будет в моих силах. И уже совсем скоро мне представился случай их испытать.
Друг Киара оказался тем самым сирийским легионером, с которым они, немногие из центурии, выжили и спасли орла под Элегеей. На пару лет моложе Киара, он был наделен редкой для его рода занятий привлекательностью. Странно, что он подался в армию – я скорее представлял его на сцене амфитеатра, чем в доспехах или как тут, в тусклом свете логова людей, презиравших закон. И лишь длинный шрам, протянувшийся через весь лоб, портил общее впечатление от его внешности, напомнив мне, к тому же, про Тевтра. Но если щуплый Тевтр – наш с Галеном друг – получил свой шрам упав с дерева в раннем детстве, то друг Киара – при обстоятельствах куда более неприглядных. Его история, впрочем, совсем не была мне известна и я никогда ее не узнал. Меня позвали лишь как врача.
Осмотрев своего неожиданного пациента, я с горестью пришел к заключению, что непрекращающиеся и нарастающие головные боли – признак растущей в голове молодого человека опухоли. Не претендуя на роль блестящего диагноста, я все же помнил несколько похожих случаев, когда к подобным заключениям приходил мой учитель – Гален. Сейчас его не было рядом, а ведь он способен был подтверждать и опровергать такие теории буквально по пульсу пациента. Приходилось действовать на свой страх и риск.
Давление в черепе росло и спасения от болей не предвиделось – никакие лекарства не смогли бы помочь. Требовалась весьма серьезная и непростая операция – трепанация[7] черепа. Подобный же совет и диагноз сириец, оказывается, уже получал прежде от одного врача, но оперироваться у него не решился – грек показался ему ушлым и чересчур возвеличивал свои мастерство и достижения. Меня же все помнили как ученика великого Галена. Давняя теперь уже история с операцией на открытом сердце, какими-то путями достигла даже ушей Киара, так что выбор врача для самого близкого друга с тех пор казался ему очевидным. Сам же я отнюдь не мог похвастаться такой же твердой уверенностью.
Трепанация черепа – такие операции не делаются спонтанно и, тем более, во мраке подвалов – мне нужен был доступ к яркому свету, чистой воде да и, вообще, довольно много разных инструментов и лекарств. Киар обещал подготовить одно из тех укромных помещений терм, что часто занимал сам или в компании других представителей теневого мира Рима. Стояла зима и требовалось также тепло – как я отлично помнил и по операциям Галена на людях, и по вскрытиям моим учителем черепов свиней, обезьян и многих других животных – соприкосновение мозга с холодным воздухом таит в себе множество самых непоправимых последствий. Всякому хирургу благоразумно следует его избегать. Надо было подготовиться.
В назначенный день я пришел к термам. Раб-носильщик помогал мне с двумя тяжелыми ящиками, доверху забитыми амфорами и операционным инструментарием. Сириец вместе с Киаром ждали меня почти сразу за входом, в одной из задернутых плотными занавесками комнат. Мы поздоровались и прошли по узкому коридору, выйдя в залитую светом комнату. Солнечные лучи лились из широких щелей под потолком, хорошо освещая помещение – это было то, что нужно. По центру сверкал бассейн, но сегодняшний день был совсем не для купаний.
Я уже рассказал своим знакомым обо всех рисках подобной операции, так что мне оставалось лишь протянуть сирийцу две терракотовые амфоры – одна с крепким вином, а другая с настойкой мандрагоры. Усиленные попытки обезболить и заглушить предстоящие ему страдания не были лишними. В тот момент я подумал о своем счастье, что могу дать пациенту все эти средства, ведь когда Гален оперировал того юношу, сына драматурга Марилла, он не мог дать ему такой дозы алкоголя и других сильнодействующих средств, чтобы не приблизить и без того вероятную остановку сердца несчастного. О боги, какие тогда стояли крики… Я отчетливо помню их до сих пор.
