— Найдется у тебя время, Лин? — спросил Тарик.
Прозвучало это отнюдь не как просьба.
— Что ж, — повысил голос Санджай, хлопнув меня по плечу, — мне надо идти. Не знаю, почему ты вернулся, Лин. Лично я чертовски люблю Гоа. На твоем месте, старик, я бы там растворился и жил бы припеваючи где-нибудь рядом с пляжем. Я бы все понял и не стал бы тебя винить.
С этими словами он вышел из комнаты, а я вновь сел рядом с Тариком. Гнев мешал мне сосредоточиться, и я не сразу повернул голову, чтобы встретить его бесстрастный взгляд. Следующая минута прошла в молчании и неподвижности.
— Ты не хочешь меня спросить? — наконец произнес Тарик с легкой улыбкой.
— Спросить о чем, Тарик?
— О том, зачем я позвал тебя на заседание совета?
— Полагаю, ты сам это скажешь, когда сочтешь нужным, — также с улыбкой ответил я.
Он, казалось, уже был готов рассмеяться, но быстро вернул себе серьезный вид.
— Знаешь, Лин, это одно из качеств, которые мой дядя любил в тебе больше всего, — сказал он. — Он говорил мне, что в глубине души ты больше
Я не ответил. В данном случае слово «иншалла», означавшее «такова воля Аллаха» или «если это угодно Аллаху», подразумевало, что он считал меня законченным фаталистом.
Но это было не так. Я не задавал лишних вопросов просто потому, что мне было все равно. Меня заботила судьба некоторых, конкретных людей, а на прочее мне было наплевать. Так же наплевательски я относился и к собственной судьбе после побега из тюрьмы. Будущее виделось мне адским пламенем в конце туннеля, а прошлое терялось в непроглядной тьме.
— После смерти моего дяди, — продолжил Тарик, — мы распорядились его имуществом так, как было указано в завещании.
— Да, я помню.
— И тебе известно, что я получил в наследство этот дом и еще довольно много денег.
Я перевел взгляд на Назира. На лице старого воина сохранялось все то же суровое и мрачное выражение, но косматая бровь слегка шевельнулась, выдавая его интерес к происходящему.
— Но ты, Лин, не получил от Кадербхая ничего. Ты не был упомянут в завещании.
Я любил Кадербхая. Несчастливые сыновья, как правило, имеют двух отцов: первый дает им жизнь, но не в состоянии дать любовь, а второго они находят сердцем, прежде не знавшим отцовской любви. Я сердцем нашел Кадербхая и полюбил его, как отца.
Но я не питал иллюзий насчет ответной любви — даже если Кадербхай испытывал ко мне какое-то подобие отцовских чувств, это не мешало ему рассматривать меня лишь как одну из пешек в его большой игре.
— Да я и не рассчитывал на упоминание.
— Ты не рассчитывал, что он о тебе вспомнит? — спросил Тарик с нажимом, наклоном головы подчеркивая свое сомнение.
Точно такое же движение я приметил у Кадербхая, когда он поддразнивал меня во время наших философских дискуссий.
— Даже притом, что ты был с ним близок? Даже притом, что он не раз называл тебя своим любимцем? Даже притом, что ты вместе с Назиром сопровождал его в походе, который стоил ему жизни?
— Твой английский стал намного лучше, — заметил я, пытаясь сменить тему разговора. — Похоже, эта новая учительница знает свое дело.
— Мне она нравится, — ответил Тарик, но тотчас, нервно сморгнув, подправил предыдущую реплику: — То есть я ее уважаю. Преподает она отлично. Скажем прямо: гораздо лучше, чем это делал ты, Лин.
Возникла пауза. Я уперся ладонями в свои колени, давая понять, что готов удалиться.
— Ну, я...
— Постой! — быстро сказал он.
Я взглянул на него сердито, раздраженный приказным тоном, но сразу смягчился, увидев мольбу в его глазах. Тогда я вновь откинулся на спинку и скрестил руки на груди.
— На этой... на этой неделе, — начал он, — мы нашли еще несколько документов моего дяди. Они затерялись среди страниц его Корана. То есть они не терялись, нет, просто их не сразу обнаружили. Дядя поместил их туда перед своим отъездом в Афганистан.
Мальчик умолк, и я взглянул на его могучего телохранителя, моего друга Назира.
— Он оставил тебе подарок, — вдруг заявил Тарик. — Это сабля. Старинная сабля, которая принадлежала еще его прадеду и дважды побывала в сражениях с британцами.
— Но... тут какая-то ошибка.
— Там все написано четко и ясно, — отрезал Тарик. — В случае его смерти сабля переходит к тебе. Причем не как посмертный дар от него, а как личный подарок от меня. Ты окажешь мне честь, приняв его.
В руках Назира появился длинный сверток; он размотал несколько слоев шелка и протянул мне саблю, держа ее горизонтально на высоко поднятых ладонях.
Широкие серебряные ножны украшало рельефное изображение летящих ястребов. В верхней части ножен было выгравировано изречение из Корана. Выточенная из лазурита рукоять имела бирюзовые вставки поверх заклепок. Дужка эфеса из чеканного серебра изящным изгибом протянулась от навершия рукояти до крестовины.
— Тут явно ошибка, — повторил я. — Это наследие вашей семьи. Сабля должна принадлежать тебе.
Мальчик улыбнулся, и в этой улыбке была смесь признательности и сожаления.
