Тень и Коготь полностью

– Да нет, с ней все в порядке. Я бил ладонью.

– Она еще сильнее возненавидит тебя.

– По-твоему выходит, она и сейчас ненавидит меня?

Доркас не ответила, а мгновением позже я и сам забыл о своем вопросе – в отдалении, над головами толпы, замаячил в воздухе аверн.

Площадка наша оказалась ровным, обнесенным оградой кругом с двумя входами – один против другого.

– Суд аверна, – объявил эфор, – был предложен и принят! Место поединка – здесь! Время – настало! Остается решить, будете ли вы драться обнаженными или же как-либо иначе. Что скажешь ты?

Прежде чем я успел раскрыть рот, Доркас сказала:

– Обнаженными. На том человеке – доспехи.

Гротескный шлем Септентриона качнулся из стороны в сторону – противник мой возражал. Шлем тот, как большинство кавалерийских шлемов, оставлял открытыми уши, чтобы носящий его мог лучше слышать гресль и приказы командующих. Мне показалось, что в тени за ухом Септентриона я вижу узкую черную ленту, но в тот момент я не смог вспомнить, где видел подобное раньше.

– Ты отказываешься, гиппарх? – спросил эфор.

– Мужчины моей страны обнажаются, лишь оставаясь наедине с женщиной.

– На том человеке – доспехи, – снова крикнула Доркас, – а на этом нет даже рубашки.

Голос ее, столь тихий прежде, зазвенел в сумерках, точно колокол.

– Я сниму их.

Септентрион сбросил плащ и расстегнул плечевые застежки кирасы, тут же упавшей к его ногам. Я ожидал, что грудь у него широка, как у мастера Гюрло, однако ж она оказалась еще уже моей.

– Шлем – также.

Септентрион снова покачал головой, и тогда эфор спросил:

– Твой отказ окончателен?

– Да. – Последовало едва заметное колебание. – Могу лишь сказать, что мне было приказано не снимать его.

Эфор обратился ко мне:

– Полагаю, никто из нас не намерен оконфузить гиппарха, а равно и персону – не стоит и говорить, кто может оказаться ею, – которой он служит. Думаю, наимудрейшим выходом из положения явится предоставление тебе, сьер, иного, равнозначного преимущества. Имеешь ли ты предложения?

Агия, не проронившая ни слова с того момента, как я ударил ее, сказала:

– Откажись от поединка, Севериан. Или прибереги это преимущество на крайний случай.

– Откажись, – сказала и Доркас, отвязывая аверн от жерди.

– Дело зашло слишком далеко, чтобы идти на попятный.

– Принял ли ты решение, сьер? – требовательно спросил эфор.

– Пожалуй, да.

В ташке лежала моя гильдейская маска. Как и все прочие, она была сделана из тонкой кожи и костяных пластинок – для придания жесткости. Сможет ли лист аверна пробить маску, я не знал, однако с удовольствием отметил, как ахнули зрители, стоило мне надеть ее.

– Готовы? Гиппарх? Сьер? Сьер, пусть кто-нибудь подержит твой меч – иного оружия, кроме аверна, в поединке не дозволено.

Я оглянулся в поисках Агии, но она затерялась в толпе. Доркас подала мне смертоносный цветок, а я отдал ей «Терминус Эст».

– Начали!

Первый брошенный лист просвистел у самого моего уха. Септентрион, сжимая свой аверн в левой руке, пониже листьев, метнулся ко мне и выбросил правую руку вперед, словно желая выхватить мой цветок. Я вспомнил, что Агия предупреждала о такой опасности, и прижал его к себе – близко, как только можно.

Недолгое время кружили мы на месте, присматриваясь. Затем я нанес удар по его выставленной вперед руке, и Септентрион парировал его своим цветком. Тогда я занес аверн над головою наподобие меча и тут же сообразил, что нашел идеальную позицию: стебель оказался вне досягаемости противника, а я в любой момент мог ударить или оторвать и метнуть лист.

Последнюю возможность я тут же проверил на практике, отделив один из листьев от стебля и метнув его в лицо противника. Тот, несмотря на свой шлем, пригнулся, и зрители за его спиной поспешили отпрянуть в стороны. Я метнул второй лист, а за ним – третий, столкнувшийся в полете с листом, брошенным Септентрионом.

Результат столкновения оказался потрясающим. Вместо того чтоб прервать лет друг друга и упасть наземь, как обычные клинки, бритвенно-острые листья аверна, переплетясь, закружились в воздухе столь быстро, что еще прежде, чем опуститься хоть кубитом ниже, превратились в черно-зеленые лохмотья, засверкавшие в лучах заката сотней цветов и оттенков, словно яркий детский волчок, закрученный изо всех сил…

Что-то прижалось к моей спине. Ощущение было таким, как если бы некто неизвестный подошел и встал позади меня, слегка прижавшись своей спиною к моей. Было довольно холодно, и тепло чужого тела оказалось очень приятным.

– Севериан!

Голос принадлежал Доркас, но доносился откуда-то издали.

– Севериан! Да помогите же ему кто-нибудь! Пустите!

Перезвон карильона. Цвета, поначалу принятые мною за радугу вращающихся в воздухе листьев, оказались радугой, повисшей в небе ниже полярного сияния. Мир стал огромной писанкой, пасхальным яйцом, раскрашенным всеми возможными красками. Близ моей головы раздался голос:

– Он мертв?