На третьем курсе ему предложили войти в подряд по реконструкции разрушенной часовни Волховецкого кремля. Он решил отыскать Катю и поехал в институт, где проходили занятия ее курса. В перерыве встречал взглядом каждого выходящего из аудитории. Кати не было. Он подошел к преподавательнице, собирающей свой портфель.
– Румянцева? Ее отчислили в прошлом семестре. Кажется… Да.
– Да она же отличница. Как отчислили?
– Да, хорошая студентка. Была.
– А что случилось?
– Я не знаю. В деканате спросите, они, наверное, знают.
В деканате не знали: написала заявление с просьбой отчислить, объясняться отказалась. Не знали и родители Кати, адрес и телефон которых дали в деканате: мать Кати, владелица мотеля «Длинная Миля» на кольцевой автодороге, сказала, что не видела дочь почти год, но при этом тревоги за нее не испытывает – Катя давно уже жила сама по себе.
Хотя и попросила позвонить, если что-то ему станет известно, оставляя визитку: телефон и имя «Миля».
Странное творилось: он встречался с ее однокурсницами, соседями, узнавал адрес, где она снимала квартиру в последнее время. И чем понятнее становилось, что никому и ничего она не объяснила, тем больше он убеждался, что объяснить что-либо она могла только ему. Самое большее, что удалось узнать, это то, что Катя собралась уехать куда-то. Куда? Странно, что это стало мешать его делам. Руководитель диплома Каминов завернул все его листы с требованием поучиться элементарным вещам.
Подряд на реставрацию Волховецкого собора не отдали Жнецу, а выставили на конкурс, причем все кормленные-перекормленные Жнецом и его влиятельными покровителями эксперты и преподаватели проголосовали за победу коллектива, в котором собрались заслуженные и народные, мастодонты, одним словом. Вернулись из Италии и Германии последние экспозиции, составленные Тусегом и Рудди Хаббе, без единой проданной работы. Рудди позвонил из Милана, сообщил, что в силу занятости латиноамериканским направлением должен отказаться от договора по представлению интересов Жнеца.
Вдобавок ко всему мастерскую, служившую кухней, столовой и спальней одновременно, одолели полчища тараканов. Однажды среди ночи он услышал дичайший женский крик – в ухо какой-то безвестной модели, спавшей на шкуре буйвола на полу, заполз таракан и причинял ей острую боль. Девушка орала, не смолкая, так долго и так надрывно, что проснулась вся общага.
Все прекратилось в прямом смысле через несколько дней – ЖРЭУ вынесло постановление о признании помещения непригодным для эксплуатации ввиду необходимости санобработки.
Михаил Пиднель.
Да ты, дядя, отъехал!
Михаилу Пиднелю в то выпускное лето было не до какого-то дурацкого следствия по дурацкому заявлению: в марте их семья получила разрешение властей Федеративной Германии на въезд для постоянного жительства, шла уже заключительная часть сборов. Ему, как и родителям, уже некогда было мечтать о красивой и богатой стране, как это было еще год назад. Всем хватало забот: отец занимался оформлением документов, сложным пересчетом накоплений, которые можно было вывезти, мать обзванивала знакомых, редакции газет и радио, – шла нелегкая продажа их трехкомнатной квартиры, мебели, одежды, хозяйственной утвари, Михаил паковал книги, картины, аппаратуру, альбомы с фотографиями, прочий домашний архив, укладывал все это в штабеля в коридоре. Отец появлялся на минуту, чтобы выпить кофе и сообщить последние новости:
– Визовики показывали мою подпись в приказе о нераспространении гостайны! Ты представляешь, Мара, Горбачев пускает Америку на наши ракетные установки, а у этих все еще гостайны!
– Они не имеют права, Иосиф! Это незаконно.
– Я так и заявил.
– А они?
– Согласились. Все у меня в кармане.
Вечером родители уезжали на железнодорожную станцию, где отмечались каждую ночь в очереди на контейнер, в который предполагалось загрузить все наиболее ценное – то, что паковал Михаил.
