- Нечего тебе про умирание думать. Рано еще.
- Да это я так. Ну, попутно… А главное, я все про то же думал. Пускай я нерв. Но почему именно
- Ой, - сказала Юля искренне. - Я не знаю… А что хорошего быть каждым подряд?
- Интересно же.
- А сколько всяких злодеев на свете было и сейчас есть. Например, Гитлером разве интересно быть?
Фаддейка снова покачал ногами. Потерся ухом о поднятое плечо.
- Я про это тоже думал… А Володя говорит, что люди, как нервы, бывают всякие. И больные бывают. Всякие плохие люди это больные нервы вселенной. А я ведь… не больной же…
- Нет, конечно, - успокоила Юля. - Фаддейка… А с кем ты еще про такие вещи рассуждал? Или только со мной и с этим Володей?
- С мамой еще…
- А она что?
- А она все объяснила… - Левый глаз Фаддейки опять заискрился. - Она говорит: «Сперва тебе не кем-то другим надо делаться, а самим собой. А то сейчас ты - даже и не ты, а растрепа. Причешись, отмой уши и колени, и пойдем твое дупло в зубе лечить…» Ой-ей-ей.
Юля засмеялась:
- Видишь, как все просто. Не то что у твоего бородатого философа.
- Он не философ, а художник… Он мой портрет нарисовал. Почти одними рыжими красками… - Золотистый глаз Фаддейки засиял.
- А где этот портрет?
- Он с собой увез. Говорит, на выставку.
Юля разочарованно вздохнула.
- А мне он тоже оставил, - утешил Фаддейка. - Только другой, поменьше. Карандашиком нарисован. Хочешь, покажу?
- Покажи… - Юля была уверена, что портрет непохожий. Как можно изобразить на листе живое Фаддейкино лицо? Если бы еще знаменитый художник, а то какой-то неизвестный Володя.
Фаддейка, прихрамывая, убежал.
Юля встала и подошла к зеркалу. Опять толкнулось в сердце прежнее беспокойство.
«Почему я - это я?» - спросила Юля у себя в зеркале. Правда, почему она - это она? Была бы она не Юля, а курсант Юрий Шумов! Тогда она (то есть он) взяла бы и не мешкая написала письмо с адресом: «Верхоталье, до востребования, Молчановой Юлии». И все в этом письме объяснила бы честно. Если уж конец всему, то конец. Это лучше, чем так вот маяться…
«Да не очень-то я и маюсь, - сказала она себе. - Что я ему не нужна, это и так понятно, чего уж тут… Просто окончательной ясности нет, оттого и настроение кислое…»
Весело прихромал Фаддейка с альбомным листком.
Юля снисходительно взяла бумагу. И не удержалась - расплылась в улыбке.
Это был хороший портрет. Чего зря придираться, замечательный был портрет. Фаддейка, нарисованный густыми карандашными штрихами, смеялся как живой. И даже искорка в глазу блестела.
- А ты не верила, - усмехнулся Фаддейка.
- Да, хороший он художник, - со вздохом сдалась Юля.
- Это мне на память о нем, - сообщил Фаддейка и потянул листок. Кажется, он догадался, что Юля готова попросить портрет в подарок.
Она смутилась, почуяв его догадку. И недовольно сказала:
- Смотри, повязка на пальце съехала. Правильно мама говорит: растрепа…
Утром, выйдя на крыльцо, Юля услышала небывалое: Фаддейка ревел. Из открытого кухонного окошка доносились всхлипы и канючащий, противный (но, безусловно, Фаддейкин) голос:
- Ну, чего ты сочиняешь, что нету?! Сама говорила вчера, что пенсию получила, а теперь - нету!
Кира Сергеевна отвечала что-то негромко и наставительно.
Фаддейка плаксиво взвизгнул:
- И ничего не дурь! Не понимаешь, а говоришь! Раз я говорю, значит, мне ее надо!
Кира Сергеевна опять сказала что-то ровно и непреклонно. Фаддейка, перебивая себя всхлипами, заголосил:
- Ну, какая еще рубашка! У меня их куча, я их все равно не ношу-у… Ну, чего ты вы-ду-мы-ваешь!..
Юле стало неловко за Фаддейку, и жаль его, и встревожилась она. И подумала, что лучше бы не соваться в чужие семейные дела.
Но не выдержала, шагнула в кухню. Увидала мельком зареванное веснушчатое лицо и стесненно сказала:
- Здрасте, Кира Сергеевна… Фаддей, ты это что?
Он дернулся, отвернулся к окну и, растопырив острые локти, начал мазать ладонями по щекам.
Кира Сергеевна, не повышая голоса, объяснила:
- Новая блажь засела в голове. Увидел вчера в «Детском мире» губную гармошку, гэдээровскую. И вот: тетя Кира, купи! А зачем?
Фаддейка дернул спиной.
- «Зачем, зачем»! Сама, что ли, не знаешь, для чего гармошки делаются?
- Ты погруби мне еще…
Фаддейка опять шумно всхлипнул. Юля посмотрела на его спину с невольным сочувствием. Кира Сергеевна это сочувствие тут же заметила.
- Юленька, да вы не подумайте, что мне жаль, если для дела. Но он же подует в нее полчаса и забросит или отдаст кому-нибудь… У него же ни капли музыкальных данных.
- Ох уж, «ни капли»! - вредным голосом сказал Фаддейка и длинно засопел.
- Ни единой капельки, - решительно повторила Кира Сергеевна. - Юля, вы не слышали еще, как он песни поет? В соседних дворах куры дохнут!
- Тебе чужие куры дороже, чем родной племянник! - с отчаяньем произнес Фаддейка и тихонько завыл. Видимо, его самого потрясла такая мысль.
Но Кира Сергеевна не дрогнула.
