Я озадаченно поморгал.
- Как «бери»?
- Ну, так… На память.
- Разве уезжаешь куда-нибудь?
- Да нет. Просто так. Раз тебе ее надо…
Мне ее не так уж было надо сейчас. Я ее запомнил от корки до корки. Но я это не стал говорить.
Быпа… Как он сказал: «На память»… А тогда вот взял и поставил в магазине в свою очередь. А еще раньше ни с того ни с сего заступился за меня перед Вовкой Вершининым…
Я взял книжку:
- Спасибо, Быпа. Я ей новые корочки сделаю.
- Если хочешь, я тебе еще толстую книгу притащу. Под названием «Собор Парижской богоматери». Только я еще ее не читал. Прочитаю и принесу.
И почему я раньше думал, что Быпа некрасивый? У него были такие хорошие коричневые глаза. Как у доброй лошади. Вы не смейтесь! У лошадей очень ласковые и красивые глаза.
И вообще лицо у Быпы было доброе. Почему кто-то придумал, что он хулиган?
Он снял ремень, обмотал вокруг пряжки.
- На. Поносил я… Хороший ремешочек. Хрыщ все подговаривал поменяться на ножик. Ну, я говорю: «Катись ты, чего пристал…» Что я, стукнутый, что ли, меняться, если не мой ремень…
Не умели мы говорить друг другу хорошие слова. А так захотелось мне сказать Быпе что-то хорошее. И я сказал:
- Ну, ты тогда… носи уж его еще. Насовсем. У меня и так штаны не свалятся. Да ты не думай, что это я из-за книжки. Это я просто так…
И такую свою драгоценность я отдал сейчас легко и радостно, потому что Быпа мне нравился. Я только сказал еще:
- Ты смотри не меняйся с Хрыщом на ножик.
И Быпа опять сказал:
- Что я, стукнутый?
И мы вышли из дома и зашагали по горячей от солнца улице.
- Ты приходи завтра, - сказал я. - Знаешь какой бой будет! Как в книжке. Будто все по правде. Придешь?
- Ага, - сказал он.
Он пришел, когда мы готовили к бою арену: обкладывали кирпичными обломками круг на земле и посыпали землю опилками. Опилки Манярка украдкой выгребала из шаткой завалинки нашего флигеля и приносила в подоле.
Петька Лапин выравнивал кирпичный круг. Он кончил работу, распрямился и головой зацепил Манярку: она проходила мимо. Опилки взметнулись желтым облаком и с ног до головы обсыпали Петьку.
Петька яростно взвыл, затряс головой и хотел треснуть Манярку.
- Ты! - сказал я. - Не трогай.
- Чего «ты»! Чего «не трогай»? - закричал Петька. - А чего она опилками обсыпает! Обсыпать можно, а трогать нельзя, да? Заступаешься за невесту!
- Ты дурак, - сказал я. - Как разозлишься, так сразу всякую чепуху орешь. В тот раз мы с Майкой, когда играли, тебя на лестнице в плен взяли, и ты сразу закричал, что Майка - моя невеста. А сейчас - Манярка. Я же не турецкий султан, чтобы столько невест было.
- Не султан ты, а девичий пастух, - заявил Петька.
Я сказал, что он клизма и голова у него редькой вверх.
Петька перестал вытряхивать из-за ворота опилки и сообщил, что сейчас покажет мне «редьку».
- Покажи лучше мне, - вмешался Быпа и неторопливо расправил плечи. - А то Владька маленький, а ты вон какая оглобля.
- Ничего, Быпа. Я с ним сам, - сказал я.
Дыркнаб велел нам кончать перепалку и спросил, будем мы, в конце концов, играть или нет. Мы сказали, что будем.
Только Быпа отказался:
- У меня меча нет и щита. Я пока зрителем буду.
Майка и Манярка тоже были зрителями. Манярка - по молодости лет, а Майка сама так захотела. Последние дни она опять стала появляться в пестром нарядном платье, похожем на парашют, аккуратно причесанная и даже иногда с бантом. Я уже подумывал, не влюбиться ли снова.
- Я буду Валерия Мессала, - сказала Майка. - Буду сидеть и болеть за Спартака.
- Ух и достанется тебе, когда будет восстание! - злорадно сказал Петька.
- За что? - возмутился Марик. - Она же возлюбленная Спартака!
- Ну и что? Будем мы, что ли, разбираться? Как бросимся! Она ведь все равно рабовладелиха!
- Не «рабовладелиха», а «рабовладыня», - сказал Дыркнаб. - Я вот тебе брошусь.
Он отказался быть Спартаком, хотя мы его заранее выбрали.
- Кто смелее всех будет драться, тот и Спартак. Ясно?
И началась битва!
Мы сошлись шеренга на шеренгу, подняв подошвами тучу опилок. Я увидел перед собой щит Дыркнаба с нарисованным драконом, ударил по нему своим щитом, отбил чей-то меч…
Небо стало темно-красным, в голове взорвалась горячая бомба, и я оказался на земле.
Когда небо снова стало синим, я почувствовал, что меня поднимают за плечи, и сел. В голове гудело, как в нашей железной бочке, когда Дыркнаб бьет по ней колотушкой. Из носа густыми струями лилась на жестяной нагрудник темная кровь.
Меня снова положили. Манярка притащила воды. Намочили чью-то рубашку, положили на лицо. Помню, что я подчинялся, даже не стараясь ничего понять и без всякого страха.
Кровь постепенно унялась. С нагрудника стерли красные пятна. Я снова сел и лишь тогда узнал, что случилось.
Толька, дравшийся рядом со мной, замахнулся на Вовчика Сазанова. Широко замахнулся. И в этом замахе, отбросив руку назад, рубанул мне мечом по переносице.
Сейчас он стоял такой виноватый, каким я его никогда не видел.
- Это он нарочно, - заявил Петька Лапин. - Он с Владькой драться боится, а отомстить охота.
- Что вы, ребята… - сказал Толька и тихо заплакал.
