- По-моему, это исключается, - сказал Марик. - Не мог он нарочно.
- Не мог, - сказал я. - Не реви, Толька.
- Если бы нарочно, я бы ему… - сурово заметил Быпа.
- Не надо, - сказал я.
- Здорово болит? - спросила Майка.
Я покачал головой. Болело не сильно, только я чувствовал, что переносица стремительно распухает.
Стали обсуждать, что делать. Одни говорили, что надо пойти домой и полежать. Другие утверждали, что домой идти не надо: мама перепугается, а может быть всем еще и попадет за такую игру.
Гул в голове прошел, и я почувствовал себя героем. Я был ранен в гладиаторской битве! И мне хотелось быть героем до конца. Я заявил, что лежать не собираюсь а лучше всем нам пойти искупаться, раз уж сражение пока не получилось. От купания все раны заживают.
Предложение моментально приняли.
- Только домой сбегаю, скажу, что на реку иду.
- Ты что? - изумился Дыркнаб. - Все еще не очухался? Тебя же из дома не выпустят больше!
- Выпустят. Меня мама никогда не держит.
- Ты на свой нос посмотри, - сказала Майка.
Я не мог посмотреть на свой нос. Кроме того, у нас с мамой была железная договоренность: если иду купаться, должен предупредить. Впрочем, я надеялся, что мама ушла к знакомым, и я просто оставлю ей записку.
- Вы идите, - твердо сказал я. - Подождите меня у кино, где часы. До шести. Я приду, вот увидите.
Недавно гудок в депо просигналил половину шестого, и у меня было минут двадцать.
- Не придешь ведь, - грустно сказал Быпа.
Во мне все еще играл геройский дух. Я взял за концы свой меч и с размаху перешиб о колено (меч был с трещиной от удара о Дыркнабов щит, и я его не жалел).
Ногу я отбил здорово, но гордо выпрямился и поднял в руках обломки.
- Вот! Честное спартаковское, что приду!
Мне казалось, что так давали клятву гладиаторы.
Мама была дома. Она с кем-то разговаривала, это я услышал еще за дверью.
Сначала я решил, что у нас Сергей Эдуардович: он иногда заходил. Но нет, голос у собеседника был незнакомый.
До меня донесся конец фразы:
- …наверно, стал еще больше похож. Почти взрослый, как Виктор.
Что еще за Виктор? Кто на кого похож?
- Конечно, - сказала мама. - Хотя, по правде говоря, Виктора я не очень помню. То есть помню, как он голубей гонял, как играл с моей дочерью, а вот представить лицо, голос уже трудно…
- Да… - со вздохом сказал собеседник. - А я вот уже не забуду…
- Еще бы… - откликнулась мама.
Подслушивать нехорошо. Но ведь я и не подслушивал нарочно. Я просто стоял перед дверью и боялся ошеломить маму видом своего носа.
Мама продолжала разговор:
- А Славика я хорошо знаю. Он у здешних мальчиков вроде командира. Я даже рада, что мой сын все время с ним играет. Как-то спокойнее на душе.
- Хорошие товарищи - великое дело, - сказал мужчина.
- Разумеется. И хорошо, что именно Славик - заводила в нашем дворе. Он рассудительный и не хулиган. А ведь бывают среди больших ребят такие, что подойти страшно.
- Бывают… - согласился незнакомец.
- Впрочем, за своего Владика я спокойна, - сказала мама, и в голосе проскользнула горделивая нотка. - На него хулиганы не повлияют. Есть в нем, знаете ли, такая врожденная интеллигентность.
В этот момент с меня соскользнул наплечник и загремел на полу. Скрываться стало невозможно. Я толкнул дверь, сказал «здрасте» и постарался отвернуть нос от света, чтобы мама не заметила.
Но разве от нее скроешь!
- О-о-о! - с глубоким стоном сказала мама. - О-о-о! Что это такое?
Мой растерзанный вид, жестяные латы, кудлатая голова и, главное, разбухшая, с кровоподтеками переносица никак не вязались со словами о врожденной интеллигентности.
- Что с твоим носом? - трагическим голосом спросила мама, и глаза ее стали круглыми.
- Стукнулся…
- Ты с ума сошел! Тебе наверняка перебили переносицу!
- Не волнуйтесь, - добродушно сказал мужчина. - Когда перебивают переносицу, человек валится без сознания. Это штука серьезная. Я в таких вещах немного понимаю.
Он сидел у окна, и я не сразу разглядел его. Потом он подошел, осторожно потрогал большим жестким пальцем несчастный мой нос и сообщил:
- Через два дня все пройдет.
Я смотрел на него снизу вверх. Это был крупный, полный человек, почти лысый, с круглым лицом и хорошими светлыми глазами. На отвороте пиджака был у него привинчен орден Отечественной войны. Пиджак был новый, а орден потертый, с отбитым уголком эмали. (Я вспомнил, что на папином таком же ордене, который нам прислали, тоже был отбит эмалевый уголок. Он откололся, когда папа упал на мостовую. В том городке.)
- Но смотрите, какая опухоль! Это ужасно, - сказала мама, слегка успокоившись.
Я решил обидеться:
- Что ужасно? Разве я виноват?
- Все ужасно! - отрезала мама. - То, что ты каждый день являешься в ссадинах и царапинах. То, что я постоянно боюсь, как бы ты не сломал шею. То, что у тебя такой дикий вид. Что о тебе подумает незнакомый человек?
Ну, что подумает? Кажется, он не думал ничего плохого.
С интересом поглядывал на мое вооружение.
- Снимай все железо и ложись, - велела мама. - Я сделаю компресс. Живо.
Я знал, что нельзя спорить, если мама берется за лечение. Хуже будет.
