Люди, в преддверии поздней осени и зимы, продолжали путешествовать – до стойких холодов ещё нужно было сбыть товар и вернуться к родному очагу, закончить закладку запасов на холодное и бездорожное время, сделать последние покупки необходимого для зимовки и подарков для родни. В последнем порыве возможностей, торговцы, наёмные мастера, мореходы, отбывшие свой срок на судах, продолжали кочевую жизнь. Единственным местом, где бы они могли остановиться в Нидаросе, оставался постоялый двор Орма Ульфссона возле Нидаросского храма Христа.
Там всегда было людно, шумно и суетно, но удобно и сытно, хотя мало кто задерживался больше, чем на неделю. В трапезном покое собралось много народа – согреться у большого очага, поесть горячего и выпить горячительного, обсуждая дела и новости. Место уравнивало постояльцев – за столами сидели состоятельные и средней руки торговцы, наряду с простыми людьми. Здесь легко было затеряться – никто не смотрел по сторонам и не наблюдал друг за другом, лишь только зоркий хозяин смотрел за всеми: за слугами, поварами и посетителями. Нищие и бродяги сюда не захаживали, зная крутой нрав Орма Ульфссона.
***
Человек в одежде простого морехода, не привлекая ничьего внимания, уселся за стол в глубине зала и растворился в его сумраке – на освещении хозяин явно экономил. Было достаточно тепло, но пришлый не снял с головы объёмистого куколя. С его шеи на грудь свисал кожаный шнурок с медным крестом, украшенным чеканным изображением распятого Христа. Натёртая войлоком медь имела золотистый оттенок. Мореход заказал похлёбку и треску, печёную на углях, а затем начал медленно поглощать пищу.
Гость не то, что заметил, но, даже и не почувствовал, как рядом оказался новый человек. Тот, облачённый в серый балахон с куколем, надвинутым по самые глаза, смотрелся странствующим монахом-миссионером. Правая рука неожиданного пришельца легла на стол, а из широкого рукава блеснуло серебро браслета, левая - сжимала чётки.
- Храни тебя Господь, сын мой, - чуть хриплый, но уверенный и властный голос прозвучал прямо нах ухом морехода. – Здравствуй, гауларец. Не поворачивайся в мою сторону. Пусть все думают, что наша встреча случайна, а я всего лишь монах, пестующий тебя поучениями из Святого Писания.
- Рад слышать вас, святой отец, - уже спокойно ответил мнимый мореход. – С нашей последней встречи вы пропустили две недели. Полагаю, что за это время многое могло случиться, а у меня появились сведения для вас.
- Как ведут себя датчане? – перешёл к делу монах. – О чём говорят и что обсуждают?
- Я вижу их каждый день, и иноземцев становится больше. Они обсуждают своего короля Свена Вилобородого и предстоящее венчание Тиры Датской с королём Олавом. Датчане шутят над последним, говоря, что он хочет взять приданое с Господней помощью, потому что сам себе помочь не может. О войне или заговоре разговоров не ведётся, - ответил мореход.
- И в королевских покоях стало неспокойно, - продолжил разговор монах. – Датских телохранителей королевы стало вдвое больше наших, стерегущих короля. Иноземцы разгуливают по дворцу, как у себя дома, называясь гостями королевы. И все вооружены, а под одеждой тайно носят кольчуги. Над прибывшими датчанами предводительствует королевский посланник Тореборг Стейнссон. Если увидишь его, то узнаешь сразу: на левой кисти датчанина нет части мизинца, потому он держит её сжатой в кулак, а на шее тот открыто носит толстую золотую цепь. За глаза Стейнссона зовут Селёдкоедом из-за рыбного запаха, исходящего от него - очень уж любит Тореборг эту рыбу в любом виде. Раскажи мне о тех, в ком подозреваешь иноземного соглядатая или послуха. От кого ждать каверзы или предательства.
- Настоящему инородцу трудно скрыться среди нас, какими благими намерениями бы он не прикрывался, - мореход взял инициативу разговора в свои руки. - Епископ Николас - франк, которого пригласил сам король Олав. Николас очень щепетилен в вере, очень жесток против язычества и ереси, которую он упорно ищет в нашем народе - дай ему волю, он никого не пощадит. Такой человек - находка для датчан. Он всюду вхож и ко всему допущен.
На этих словах мореход прервался и глянул на тайного собеседника, но сразу сообразил, что ни глаз его, ни лица не видит. Чувствуя взгляд морехода, монах постучал чётками, призывая к продолжению доклада, и гауларец снова заговорил:
