— Я родился в Кочи, в Шикоку. Я проживал в Куре, когда попал сюда.
— Куре?
— Куре, в Хиросиме. Ты знаешь о Куре?
Ёко кивнула, пытаясь вспомнить свои старые уроки географии.
— Думаю, что помню, как слыхала о ней прежде.
Старик горько рассмеялся.
— Там находились военно-морская база и арсенал. Я работал в порту.
— Значит, вы переехали из Кочи в Хиросиму?
— Моя мать в то время проживала в доме родителей в Куре. Дом был сожжён дотла во время ночного налёта, это случилось 3-го Июля. Тогда она отослала меня пожить у дяди. Он сказал, что не собирается кормить меня, если я буду сидеть сиднем весь день, и я нашёл себе работу. Тогда-то нас атаковали и корабль, на котором я плыл в порт, затонул, а я упал за борт во всей этой суматохе.
Ёко поняла, что он говорит о Второй Мировой Войне.
— Очнулся я уже в Къйокай. Меня носило по морю, пока меня не спасли.
Старик произносил слово «Къйокай» несколько иначе, чем Ёко привыкла слышать, ближе к «Кокай».
— Значит… вот как это случилось.
— До этого тоже бывали страшные воздушные налёты, даже после того как арсенал был разнесён в щепки. На морской базе были корабли, но они не могли прийти на помощь. Внутреннее море (Сетонакай) и море Суо были полны мин и корабли не могли прорваться.
— Ох… — сказала Ёко.
— Токио бомбили в марте, всё место превратилось в пепел. То же самое случилось с Осакой в июне, большой воздушный налёт сжёг город дотла. Лузон и Окинава сдались. Честно говоря, я думал, что мы не выиграем. Мы проиграли, верно?
— Гм… да.
Старик тяжело вздохнул.
— Ну да. Я уже давно чувствовал, что этим всё и закончится.
Ёко не совсем понимала его чувство. Её родители родились уже после войны. Никто из старших родственников никогда не говорил о тех временах. Для неё это было всё равно, что древняя история, про которую ты узнавал из учебников или фильмов и телепередач.
И всё же, то о чём он говорил, было не столь отдалённым для неё как этот мир. Поэтому, хоть она и плохо себе представляла то, о чём он рассказывал, её доставляло удовольствие вновь слышать о таких знакомых местах и исторических событиях.
— Что же, значит, Токио всё еще существует. Я так полагаю, что Япония теперь принадлежит Соединённым Штатам.
— Ещё чего! — воскликнула Ёко.
Глаза старика расширились в ответ.
— Вот как… вот как. Но, девушка, тогда откуда у вас такие глаза?
После минутного замешательства Ёко поняла, что он имеет в виду их цвет. Как только она попала сюда, они стали изумрудно-зелёными… Она поколебалась, а затем ответила:
— Это не имеет к этому никакого отношения.
Старик поклонился и покачал головой.
— Нет, нет. Забудьте, что я сказал. Просто я был так уверен, что Япония превратилась в Американскую колонию. Ну, если не так, не обращайте внимания, не обращайте внимания.
Здесь, под далёкими, чужими небесами, этот старик продолжал беспокоиться о своей родине, в чьей судьбе он никак не мог удостовериться. Что случится с их страной, ни он, ни Ёко не могли знать. Но по истечении времени эти чувства становились только всё более глубокими. Должно быть, очень нелегко быть выброшенным в водоворот этого мира. Но, вдобавок ко всему этому, этот старик продолжал полвека пестовать свою привязанность к отечеству.
Он спросил:
— А как поживает Его Величество?
— Вы имеете в виду Императора Шова? Если вы имеете в виду Императора Шова, то он пережил войну, но он…
«Умер», — собиралась сказать она. Спохватившись, он сформулировала это более вежливо:
— К несчастью, он скончался.
Голова старика резко подпрыгнула, затем он низко поклонился и прижал рукава к глазам. После минутного колебания, Ёко похлопала по его округлившимся плечам. Поскольку, судя по всему, его это не обидело, она продолжила ласково поглаживать костлявую мужскую спину, пока его рыдания не утихли.
— Прости. Когда ты доживёшь до моего возраста, плакать становится всё легче, — сказал старик.
Ёко ничего не сказала, только покачала головой в ответ.
— Так… в каком году это случилось?
— В каком году? — отозвалась Ёко.
Старик как-то непонятно посмотрел на неё.
— Когда закончилась Великая Война? — спросил он.
— Это было в 1945.
— Шова?
— Э-э… — Ёко пришлось на минутку задуматься, вытаскивая из памяти хронологические таблицы, которые она заучивала на школьные экзамены, — Думаю, двадцатый год Шова.
— Двадцатый год Шова? — уставился тот на неё, — Я попал сюда в двадцатом году Шова. Когда в двадцатом Шова?
— В августе… Это было 15-го августа.
Старик сжал кулаки.
— Август? 15-го августа, 20-го Шова?
— Да…
— Меня выбросило за борт 28-го июля! — он свирепо взглянул на неё — Не больше чем за полмесяца до этого!
Не имея ни малейшего представления, что сказать, Ёко могла только склонить голову, тихо и терпеливо, пока старик продолжал без остановки расписывать все горести, которые ему пришлось пережить из-за войны.
