– Тогда взбодритесь, старина, забудьте фантазии и живите в свое удовольствие… пользуйтесь тем, что вам дала судьба, развлекайтесь и выбросьте из головы ваши придуманные хворобы.
– Но говорю же вам, доктор, они совсем не придуманные. Я потерял покой и аппетит, дублет на мне болтается – и эти жуткие боли. А жена тоже: встречусь с ней глазами – и на лбу выступает холодный пот, и я уже готов подумать… – Марш внезапно умолк, немного поразмыслил, а потом добавил, не спуская взгляда с гостя: – Не должно так быть, мастер Эразм Бакторн, непорядок это.
На лицо лекаря набежала легкая тень, но тут же рассеялась, черты смягчились, губы тронула улыбка жалости с некоторой толикой презрения.
– Такие причуды мне знакомы, мастер Марш. Вы здоровы, нужно только в это поверить. Говорю вам: займитесь охотой, стрельбой, чем-нибудь еще, чтобы развеять меланхолию, и снова почувствуете себя хорошо.
– Ладно, поступлю, как вы советуете, – задумчиво протянул Марш. – Может, и так, но… И все же я вас послушаюсь. Мастер Кобб из Брензета пишет, что готов продать по дешевке десятка три откормленных овец, и я думал послать к нему Ральфа Лукера, но попробую поехать сам. Эй, там!.. седлайте мне бурую кобылу и скажите Ральфу, пусть готовится: поедет на мерине вместе со мной.
Когда мастер Марш встал и медленно направился к двери, его лицо исказила гримаса боли. Лекарь, попрощавшись с ним, двинулся через противоположную дверь в сторону будуара прекрасной хозяйки Марстона, бормоча по пути цитату из свежеопубликованной пьесы:
О содержании беседы фолкстонского доктора с прекрасной испанкой, как уверяет миссис Батерби, ей ничего достоверно не известно. Предание, однако, об этом не умалчивает, предлагая, напротив, такое изобилие версий, что встает вопрос, какую из них выбрать. Согласно одним, лекарь, на принадлежность которого к весьма определенному разряду мы уже намекали, учил ее употреблять в дело некие вредоносные смеси, каковые настолько медленно и незаметно отнимают жизнь у своей беспечной жертвы, что у окружающих не возникает никаких подозрений. По другим рассказам, встреча сопровождалась вызовом – ни много ни мало – самого Люцифера при всем его устрашающем параде, включая рога и копыта. Сторонники этой версии ссылаются на свидетельство вышеупомянутой пышногрудой служанки, которая жаловалась, что в Холле тем вечером воняло как на спичечной фабрике. Все, однако, соглашаются в том, что переговоры, с дьявольским участием или без оного, прошли в строжайшей тайне и были очень продолжительны; что их содержание, насколько можно догадаться, не сулило ничего доброго главе семьи; что даме изрядно надоел ее супруг; что в случае, если он благодаря болезни или несчастному случаю будет устранен, мастер Эразм Бакторн, при всем своем философском настрое ума, согласился бы со словами «твои лекарства – к псам!»[5] и поменял свою лабораторию на имение Марстон со всем имуществом, включая домашний скот. Кто-то намекал, что мадам Изабел питала к нему нешуточную сердечную склонность, другие – возможно, в свете дальнейших событий – предпочитали думать, что мадам просто использовала лекаря в своих целях и тем, кто мог бы вставить ему палки в колеса, был некий Хосе, долговязый юнец с горящими глазами и горбатым носом, выходец с родины мадам, и что ученый муж, при всей своей мудрости, очень рисковал остаться в дураках.
Мастер Хосе был юноша весьма привлекательный на вид. Служба его заключалась в том, что он состоял при даме пажом; должность эта долгие годы была забыта, но недавно ее возродили, и теперь там и сям по лестницам и будуарам шныряли проворные неоперившиеся птенцы, обычно в плотно облегавшей фигуру одежде, украшенной снизу широкой полосой малинового или серебряного кружева, а сверху – тем, что первейший остроумец наших дней описал как «активное высыпание пуговиц». Обязанности, с нею связанные, насколько нам известно, нигде точно не были определены. Среди них числятся, и всегда числились, следующие: надушить платок, расчесать комнатную собачку, принести при случае свернутую квадратиком любовную записочку. Упомянутый юный джентльмен, пяти футов десяти дюймов ростом, достигший в прошлом году девятнадцатилетия, по праву мог считаться переростком. Тем не менее Хосе продолжал отправлять эту должность – потому, вероятно, что ни для каких других не был пригоден. На совещание хозяйки с лекарем его не допустили, поручив нести стражу в приемной, а когда встреча подошла к концу, он сопроводил леди и ее гостя во двор, где с должным респектом придержал последнему стремя, пока тот занимал свое место на спине Панча.
