Я познакомился с Яковом Исааковичем Эстерманом знойным августовским вечером двенадцатого года в баре гаванской гостиницы «Kommodor». Мои переговоры с национальной сахарной компанией благополучно продвигались к завершению, можно было слегка расслабиться. У барной стойки методично вливал в себя стаканчик за стаканчиком грузный седой еврей и занюхивал текилу солью, насыпанной на бархатные ручки двух длинноногих мулаток.
— Где таких точеных нашел?! — завистливо подумал я.
Кубинские шлюшки, несмотря на существующий во всём мире миф, на деле были всегда какие-то грязные, неухоженные, вечно голодные, и я, хоть и не был образцом супружеской верности, обычно брезговал. Но в данном случае слюнки у меня потекли.
— Кошерные девки! — подмигнул мне человек и хлопнул одну из мулаток по заднице. — Спецзаказ. Муси и Пуси. Можно наоборот. Какая на хер разница? — и он шлепнул по заднице вторую мулатку. Та что-то защебетала на своим птичьем испанском.
— Вы из Израиля? — спросил я.
— Нет, — сказал человек. — Чего я там забыл? Среди евреев не встречал ни одного умного мужчины и ни одной красивой женщины. Говорю это как урождённый Эстерман Яков Исаакович. Amen!
— Грандиозно звучит, — сказал я. — Даже не знаю, что и ответить.
Яков потянулся и сказал:
— Остопиздела текила! Вы к водке как относитесь?
— Да нормально, — сказал я. — Только мне кажется, в такую жару тяжело будет.
— Самый раз, — сказал Яков и повернулся к бармену. — Аmigo! Uno «Stolichnaya», por vafor!
— Bottle? — переспросил бармен.
— Хуётл! — сказал Яков и показал рукой на бутылку. — Пузырь давай, брат-обезьян!
Мы пили водку, мулатки регулярно ходили танцевать своё «латино», а Яков рассказывал.
— Мать я так и не смог уговорить переехать в Грецию, — сказал он. — Куда я от могилок поеду, сказала она. А я, конечно, вернулся к Ставрогину. Собственно, «Совкомфлот» и есть моя настоящая родина. Даже в новой России кому бы чего я смог
объяснить. К матери я старался приезжать как можно чаще, она так потихоньку и угасла в Саратове.
— Да, невероятная история, — сказал я. — А эту девушку, Жэтэм, неужели так и не нашли? При сегодняшних возможностях Интерпола, при том, что весь мир со спутников просматривается?
— Мир может и просматривается, — грустно сказал Яков. — А душа человеческая как была потёмками, так и осталась. Я случайно смотрел один фильм, не помню даже где, кажется, в Кейптауне. Там лицо актрисы безумно было похоже на Жемкино. Ох, я бросил всё, рванул в Америку, на киностудию, но, увы, девушка оказалась просто похожа. Грим, свет, все эти киношные штучки, сами понимаете. Так что, до сих пор не нашёл.
— А этот, профессор политэкономии, может быть, он что-то знает? — спросил я.
— Ян?! — сказал Яков. — Я его разыскал. Ян действительно тогда бросил университет, уехал в Находку и к началу девяностых стал одним из самых крупных воротил автомобильного транзита из Японии. Мы созвонились, про Жемку он, конечно, ничего не знал, мы должны были встретиться в японском порту Вакканай. Я прилетел, прождал три дня, потом позвонил в его офис во Владивостоке, где мне сообщили, что хозяина уже похоронили. Была разборка, его застрелили.
— Да, времена тогда были бодрые, — сказал я. — У меня коллега в те годы занимался бизнесом на Дальнем Востоке, рассказывал, что приходя вечером домой, жене говорил только одно: слава богу, что живой!
— Ну ладно! — сказал Яков. — Водка заканчивается, да и я устал. Мне ещё с двумя этими овцами резвиться. Давай-ка помянем, сегодня как раз сорок дней.
— Помянем кого? — переспросил я.
— Сорок дней назад жена Ставрогина Афина покончила жизнь самоубийством, направив автомобиль в пропасть, — сказал Яков. — Вот её бессмертную душу и помянем. А заодно и самую крупную судоходную компанию в мире, которую уже начали дербанить все кому не лень…
Солнечным утром следующего дня я искупался, как обычно, в пригостиничной лагуне и отправился на завтрак. Возле центрального корпуса стояла карета «Скорой помощи», рядом с ней полицейский и заплаканные Муси и Пуси.
В корпусе я подошел к reception и спросил у портье:
— Something happened?[22]
— The guest from the apartment has died this night, — сказал портье. — Heart attack. It is not surprising. The Guy was 52 years old and he saddled two such fillies. At this age it is necessary to count the forces…[23]
«Ни фига себе названьице!» — подумал я.
Транспарант ярко светился в темноте погружённого в глубокий ночной сон городка N.
Я высунулся из окна моего гостиничного номера, расположенного на третьем, самом верхнем этаже, и присмотрелся повнимательнее.
«Прожекторами снизу подсвечивают, а установлен транспарант, видимо, на крыше пожарной части», — решил я. «Пожарка» была главной городской достопримечательностью, это я выяснил, когда днём прогуливался по улицам, и находилась на холме, расположением и цветом стен напоминая средневековый замок.
«Вот народ развлекается!» — подумал я и выбросил окурок в окно, курить в гостинице, как это теперь принято, было запрещено.
