Юная Грейс Готье мечтала о любви, уютном доме, счастливой семье. Увы, надменная родня покойной матери отвергла девушку, рожденную от брака с французом-простолюдином, и ей пришлось стать гувернанткой. Теперь Грейс обвиняют в тяжком преступлении, и некого просить о помощи, кроме одного человека…У лорда Рутвена темное прошлое, а слухи, окружающие его, пугают. Однако он единственный, кто готов помочь Грейс. Но что движет им? Благородство, жалость… или безумная страсть?
С реки безмолвно наползал туман; его призрачная пелена окутывала мощенные булыжником переулки и широкие проспекты, заглушая ночные звуки словно солома, брошенная под колеса катафалка. Фонари, освещавшие улицы Парижа, померкли один за другим, превратившись в тускло-янтарные пятна, едва освещавшие ночную тьму.
Впрочем, это мало что меняло. Дождь, поливавший город в течение трех суток, загнал людей и животных под крышу, и ни одна живая душа не встрепенулась. Никто не слышал топота копыт, доносившегося из туманной мглы. Но звук нарастал, становясь все громче, пока не превратился в грохот. Вскоре узкую улочку заполнили взмыленные лошади с потемневшими от пота шкурами.
Заскрипели, поднимаясь, оконные рамы. Встревоженные горожане высовывались наружу, гадая, что за воинство нарушило их покой. Но всадники уже пронеслись мимо, направляясь к реке. Только черные плащи взметнулись за их спинами, когда они буквально перелетели через Сену по мосту и скрылись во мраке.
Позже те, кто видел их, шепотом рассказывали, что всадники не были людьми, что тяжелые капюшоны не скрывали ничего, кроме выбеленных костей и горящих глазниц, что пальцы, сжимавшие поводья, были лишены плоти. И что всадники, налетевшие вместе с бурей и умчавшиеся в сторону мирных пастбищ, словно посланники самого дьявола, были предвестниками праведного возмездия.
В темноте, по ту сторону моста, их предводитель натянул поводья, остановив разгоряченного жеребца, спрыгнул с седла и направился к старому каменному коттеджу. Широкие полы его черного шерстяного плаща хлестали по сапогам, ступавшим по влажной траве. Остановившись перед дверью, он поднял кулак, отнюдь не бесплотный, и постучал, вкладывая в удар всю свою силу.
Внутри, как он и рассчитывал, стук услышали. Более того, их ждали и догадывались об их цели задолго до того, как они пронеслись с грохотом через мост.
Еще один всадник спешился и присоединился к первому, с зажженным факелом в руке.
— Они там?
— Да, отсюда попахивает предательством, — отозвался первый. Он снова принялся колотить в дверь. — Открывай, подлая собака! Во имя «Fraternitas Aureae Cruris»![1]
Словно по воле его слов, обшарпанная дверь отворилась, заскрипев несмазанными петлями и беспомощно звякнув ржавым кольцом, служившим ручкой.
— Oui?[2]
— Нам нужен Дар, — хрипло произнес всадник, упершись широкой ладонью в дверь.
Глаза круглолицего монаха, облаченного в коричневую сутану, взволнованно блеснули в неровном свете факела.
— Пошевеливайся! — грозно сказал всадник, положив ладонь на рукоять меча.
Монах покачал головой:
— Je ne sais pas que vous veus![3]
— Ты бессовестный лжец, сэр, — отозвался всадник с убийственной вкрадчивостью. — Мне нужен Дар. Немедленно. Или, клянусь всем святым, я свяжу тебя и доставлю в собор Святого Павла, чтобы ты предстал перед нашим иезуитским «Братством». И что ты скажешь тогда в свое оправдание?
Лицо монаха исказилось в яростной гримасе.
— Tres bien![4] — выпалил он, брызжа слюной. — Пусть этот грех падет на вашу голову, — заявил он, однако не двинулся с места.
Всадник молчал, нетерпеливо сжимая рукоять меча.
— Я принес клятву Богу, — произнес он наконец, — а не миру. Тебе лучше прислушаться к моим словам.
Монах испустил медленный вздох и повернулся, скрывшись в сумрачной глубине коттеджа. Но через несколько мгновений появился снова с большим свертком, который он прижимал к своему боку одной рукой.
Перегнувшись через каменный порог, всадник осторожно раздвинул складки шерстяной ткани, пока не показалось сонное личико с ярко-рыжими кудрями и кулачком, прижатым ко рту.
— Нельзя, Сибилла, — ласково сказал он. — Нельзя совать пальцы в рот, девонька.
Он потянулся к ребенку, скрипнув кожаными сапогами. Но в последнее мгновение монах заколебался и отступил на шаг.
— Идиот! — прошипел он. — Подумай, что ты делаешь! Она антихрист! Ты будешь сожалеть об этом, поджариваясь в аду.
— Единственное, о чем я сожалею, — отозвался всадник, входя внутрь, — это о том, что допустил, чтобы она попала в твои лапы.
Монах плюнул на каменный пол между его расставленными ногами.
— Пора возвращаться, — продолжил всадник, вытащив свой меч с лязгом, огласившим ночь. — Остается только один вопрос, отче: суждено ли тебе увидеть, как мы уезжаем?
Кровь. Везде кровь. Глухая к перешептыванию и торопливым шагам людей, сновавших по коридору, Грейс Готье подняла свои руки, тупо уставившись на них в мерцающем свете газовых ламп. Она испытывала странное чувство, словно пальцы и ладони — и даже испачканные манжеты ее ночной рубашки — принадлежали кому-то другому.
Со стороны кабинета доносились приглушенные голоса.
— У нее шок?
— Очевидно. Этот бедняга умер, едва коснувшись ковра.
Грейс содрогнулась.
