– Может… – начал андат и затих, изобразив просьбу потерпеть, пока он подбирает слова. – Маати-кя. Если я что-то могу для тебя сделать… Оказать услугу, выполнить что-нибудь по твоему желанию… или воздержаться от действий. Только скажи, и получишь. Для тебя – что угодно.
Маати взглянул на бледное лицо – оно светилось в сумерках, как фарфоровое.
– Почему? Зачем ты мне это предлагаешь?
Бессемянный улыбнулся и подвинулся, прошелестев дорогой тканью по траве.
– Посмотреть, что ты выберешь, – ответил он.
– А если выбор будет тебе неприятен?
– Оно того стоит, – сказал Бессемянный. – Так я узнаю больше о твоей душе, а подобные сведения обходятся недешево. Выбирай, что бы ты хотел начать или прекратить.
Маати почувствовал, как краснеет, и наклонился к пруду. Он долго смотрел на гладь воды и рыб, белесых и золотых. Потом заговорил глухо, вполголоса.
– Завтра, когда придет черед… когда Хешай-кво должен будет совершить скорбный торг, не борись с ним. Я наблюдал за вами в тот первый раз, на хлопковой церемонии, и потом тоже. Ты всегда заставляешь его с тобой бороться. Вынуждаешь себя перебарывать. Не делай так завтра.
Андат кивнул с печальной улыбкой на прекрасных мягких губах.
– Славный ты мальчуган. Не чета нам, – сказал он. – Я исполню твою просьбу.
Они молча сидели, пока солнце не село и не зажглись звезды – сначала поодиночке, потом горстками и, наконец, тысячами тысяч. Дворец засиял фонарями; Маати уловил обрывки далекой мелодии.
– Надо поставить ночную свечу, – спохватился он.
– Как пожелаешь, – ответил Бессемянный. Маати не хотелось вставать и уходить в дом. Он смотрел на силуэт андата с одной назойливой мыслью; воспоминание о книге и необычная робость Бессемянного смущали его, волновали, не давали покоя.
– Бессемянный-тя, я тут подумал… Можно вопрос? Сейчас, пока мы еще друзья.
– Играешь на моих чувствах, – произнес андат, словно забавляясь.
Маати подтвердил это позой веселого согласия; Бессемянный кивнул.
– Спрашивай.
– Вы с Хешаем-кво в некотором роде одно целое, правда?
– Иногда рука дергает куклу, иногда кукла водит рукой, но нити связывают обоих. Да.
– И ты ненавидишь его.
– Да.
– Раз так, ты ненавидишь и себя тоже?
Андат сел на корточки и стал рассматривать дом, чернеющий в звездном свете, будто картину. Он так надолго умолк, что Маати решил, что не получит ответа. Однако чуть погодя ответ пришел – тихий, чуть громче шепота:
– Да. Каждый миг.
Маати подождал еще немного, но Бессемянный больше ничего не сказал. Тогда юноша взял вещи и встал, чтобы вернуться в дом. Перед неподвижным андатом он задержался и тронул его за рукав. Бессемянный остался недвижим, как скала: не дрогнул, не шевельнулся, не проронил ни слова. Маати поднялся в дом, зажег ночную и лимонную свечи и приготовился ко сну.
Хешай вернулся перед самым рассветом. От него несло дешевым вином, на одежде расплылись пятна. Маати помог ему привести себя в порядок перед аудиенцией – подал свежее платье, принес таз для мытья головы и бритвенный прибор. С красными глазами, конечно, ничего нельзя было поделать. Все это время Бессемянный сидел то в одном углу, то в другом и вел себя на удивление тихо. Попил Хешай мало, поел еще меньше, и, когда солнце позолотило верхушки деревьев, вышел вразвалку из дома и отправился вниз по дорожке. Маати с андатом последовали за ним.
День выдался славный – над морем на востоке громоздились выше гор облака, белые, как хлопок. Во дворцах суетились рабы и челядь, изящной поступью выступали сановники утхайема. У всех свои дела, подумал Маати. И у поэтов тоже.
Представители Дома Вилсинов ждали их в переднем зале. Беременная стояла перед входом в окружении слуг, без конца поправляя юбки, специально пошитые и скроенные к этому дню, чтобы скрыть ее от нескромных взглядов, но не задержать плод, когда тот покинет утробу. Маати почувствовал первый приступ паники. Хешай-кво бродил туда-сюда мимо женщин и слуг, поводя красными глазами. Искал, видимо, Лиат Чокави, которая должна была вести торг.
Лиат нашлась в самом зале – что-то бормотала себе под нос и мерила шагами пол. На ней было белое одеяние с голубой нитью – цвета траура. Волосы, убранные в узел, подчеркивали нежность кожи, изящный изгиб шеи. Маати залюбовался ею. «Именно такая, – подумал он, – могла понравиться Оте-кво и полюбить его». Увидев их, Лиат подняла глаза и приняла позу приветствия.
– Можно уже? – буркнул Хешай. Не узнай Маати его лучше, он не услышал бы за грубостью боли. Боли и ужаса.
– Мы ждем лекаря, – сказала Лиат.
– А он что, опаздывает?
– Это мы пришли раньше времени, – тихо поправил Маати.
Поэт гневно зыркнул на него, дернул плечом и ушел вглубь зала, где угрюмо уставился в окно. Бессемянный, перехватив взгляд Маати, поджал губы, тоже дернул плечом и побрел на солнце. Маати, оставшись наедине с девушкой, изобразил церемонную позу приветствия. Лиат ответила тем же.
– Прости Хешая-кво, – сказал Маати вполголоса, чтобы его не услышали. – Он терпеть не может скорбные торги. Это… долгая история и едва ли заслуживает рассказа. Просто прошу, не суди его слишком строго.
