Маати Ваупатай, которого Ота заставлял есть землю, ответил утвердительной позой, сияя радостью оттого, что его узнали.
Ота откинулся назад.
— Прошу тебя, не говори никому обо мне. Я так и не принял клеймо. Если братья найдут меня…
— То захотят убить, — подхватил Маати. — Знаю. Я никому не скажу. Только… Ота-кво…
— Итани, — поправил Ота. — Теперь меня зовут Итани.
Маати выразил послушание, больше уместное для преданного ученика, как будто Ота до сих пор ходил в черном одеянии.
— Значит, Итани. Не ожидал. В смысле, встретить вас здесь. Какими судьбами?
— Я служу Дому Вилсинов. В качестве грузчика.
— Грузчика?
Ота ответил утверждением. Поэт заморгал, словно пытаясь угадать смысл заморского слова. Когда он заговорил, тон у него был обеспокоенный. Или разочарованный.
— Говорили, дай-кво вас принял. А вы отказались.
«Как просто звучит», — подумал Ота. Горстка слов смогла вместить то, чем стала его жизнь. Когда он принимал это решение, все казалось предельно ясным и в то же время сложным. Впрочем, как и сейчас.
— Верно.
— Что… простите, Ота-кво, но что произошло?
— Я ушел. Подался на юг, нашел работу. Я знал, что старое имя придется забыть, вот и взял другое. И… вот и все, наверное. Заключил договор с Домом Вилсинов. Срок уже истекает, а что делать дальше — не знаю.
Маати принял позу понимания, но по складке между бровями было видно, что сделал он так машинально. Ота вздохнул и облокотился на стол, думая, что бы еще сказать, как объяснить свой жизненный выбор. В довершение всех пережитых за день тревог он почувствовал, что не может подобрать слов. Со дня ухода он ни разу не пытался объяснить, почему так решил. Да и некому было.
— А ты? — спросил Ота. — Тебя, вижу, он обучил.
— Старый дай-кво умер. После вашего ухода. Я даже не успел получить черную одежду. Пост занял Тахи-кво, а в школу пришел новый учитель. Наани-кво. Он был еще строже Тахи-кво. По-моему, ему это было в радость.
— Дрянная работа, — сказал Ота.
— Нет, — не согласился Маати. — Просто тяжелая. И жестокая. Но так нужно для дела. Ставки слишком высоки.
Была в его голосе какая-то твердость, подумал Ота, которая не происходила из уверенности. Он ответил согласием, но понял, что Маати угадал неискренность позы, и опустил руки.
— Что же ты сделал, чтобы попасть в «черные одежды»?
Маати покраснел и отвернулся. В коридоре кто-то хохотал, и это раздражало. Поговорил всего ничего с едва знакомым человеком, а уже забыл, где находится и что вокруг люди.
— Я спросил Наани-кво о вас, — ответил Маати. — Ему это не понравилось. Мне пришлось неделю драить полы в большом зале. А потом я спросил его снова. И опять заработал наказание. В конце концов… в общем, как-то ночью я пошел мыть полы уже без указки. Мила-кво спросил, что я делаю, а я ответил: «завтра пойду задавать тот же вопрос, вот и решил выполнить работу заранее». Он спросил, не полюбил ли я драить камни, а потом предложил повышение.
— И ты его принял.
— Еще бы! — ответил Маати.
Оба надолго замолчали. Ота увидел жизнь, которую отверг. А еще ему показалось, что на лице Маати отразилась жалость. Самое меньшее — сомнение.
— Обо мне никто не должен знать, — сказал Ота.
— Я никому не скажу. Клянусь.
Ота принял позу свидетеля клятвы, и Маати ответил тем же. Оба подскочили на месте: кто-то забарабанил в дверь.
— Кто там? — окликнул мужской голос. — Нам здесь назначено!
— Мне пора, — сказал Маати. — Я пропущу переговоры с… Лиат. Вы сказали, что ждете ее, верно?
— Немедленно отоприте! — бушевали за дверью. — Это наша комната!
— Она моя девушка, — ответил Ота, поднимаясь. — Идем. Пока эти не пожаловались хаю.
Люди за дверью, одетые в легкие шелка и дорогие сандалии утхайема, уставились на Оту с гневом и отвращением — подумать только, простой грузчик, да еще из гальтского дома! Однако, увидев за его спиной Маати в одежде поэта, они умерили злость до нетерпения. Юноши вместе вышли в большой зал, где было все так же людно.
— Ота-кво, — начал Маати, едва они очутились в толпе.
— Итани.
Маати сокрушенно попросил извинения.
— Итани. Я… мне так много нужно обсудить… и мы…
— Я тебя разыщу, — пообещал Ота. — Только не говори никому. Особенно поэту.
— Ни единой душе.
— Мы еще встретимся. А теперь ступай.
Маати попрощался с ним — такого учтивого поклона, верно, не видел от поэта ни один грузчик — и нехотя побрел прочь, каждым шагом выражая желание остаться. Ота поймал на себе озадаченный взгляд пожилой утхайемки из толпы, сотворил жест почтения и вышел.
Дождь почти прекратился, на плечо горячей ладонью упал солнечный луч. Остальные носильщики, которые несли сюда дары или держали полог, дожидались хозяев в боковом садике для прислуги. Эпани-тя, домоправитель Марчата Вилсина, сидел там же с улыбкой на лице. Теперь, когда не нужно было сохранять официоз, все повеселели. Старый Тууй Анагат, который знал Оту почти с тех пор, как он стал Итани, чуть ли не всю его поддельную жизнь, принял позу приветствия.
— Ты уже слышал? — спросил он, когда Ота к нему подошел.
— О чем? Видимо, нет.
