— Оливия никогда не требовала признания, — говорил отец Данлэп. — Несмотря на то что по службе добилась административной должности в известном универмаге, в частной жизни она была скромной и непритязательной. Поскольку она была единственным ребенком в семье, у нее не осталось родственников, которые могли бы сегодня быть с нами. Их нет, но она сейчас предстала перед Господом, которому столь ревностно служила. Существует причина, заставляющая сожалеть, что Оливия не пробыла с нами еще один день. Позвольте поделиться с вами тем, что Оливия рассказала одной молодой женщине всего за несколько часов до своей смерти…
«Пусть у кого-то найдется, что рассказать мне, — молила Моника. — Наконец-то я понимаю папино желание узнать. Я тоже хочу узнать. Пусть кто-нибудь из присутствующих поможет мне».
Прозвучали последние молитвы. Отец Данлэп благословил гроб, и служители из похоронного бюро вышли вперед и подняли его на плечи. Под пение солистки: «Не страшись, Я иду пред тобой» — бренные останки Оливии Морроу были перенесены из церкви на катафалк. От дверей церкви Моника и Нэн наблюдали, как Клей Хэдли садится в машину, стоящую за катафалком.
— Он был ее врачом и даже не выкроил минуту, чтобы подойти к вам, — осуждающе сказала Нэн. — Вы, кажется, говорили мне, что беседовали с ним, когда ожидали приезда медиков?
— Да, — ответила Моника. — Но тогда он особо подчеркнул, что совершенно не представляет, что именно собиралась мне сказать Оливия Морроу.
По мере того как присутствующие расходились, несколько человек остановились сказать, что служат в доме Шваба, но ничего не знают по поводу сведений, которыми миз Морроу намеревалась поделиться с Моникой. Другие объяснили, что иногда беседовали с ней, но она никогда ничего не рассказывала о себе.
Последней уходила женщина, которая, похоже, недавно плакала. С седеющими светлыми волосами, широкими скулами и плотной фигурой, она выглядела лет на шестьдесят пять. Она остановилась, чтобы с ними поговорить.
— Я Софи Рутковски. Я тридцать лет работала уборщицей у миз Морроу, — сказала она дрожащим голосом. — Не знаю ничего о том, что она хотела вам рассказать, но так жаль, что вы с ней не встретились. Она была такой замечательной.
Тридцать лет, подумала Моника. Она может знать гораздо больше о семье Оливии Морроу, чем себе представляет.
Очевидно, Нэн пришла в голову та же мысль.
— Миз Рутковски, мы с доктором Фаррел хотим выпить по чашке кофе. Не желаете к нам присоединиться?
Женщина была в нерешительности.
— О, не знаю, право…
— Софи, — отрывисто произнесла Нэн. — Я Нэн Родс, секретарь доктора. Вам сейчас грустно. Если вы за чашкой кофе поговорите с нами о миз Морроу, вам станет лучше, обещаю…
В квартале от церкви они нашли кафе и сели за столик. Моника с восхищением слушала, как Нэн успокаивает Софи, говоря, что вполне понимает ее печаль.
— Я работаю у доктора Фаррел почти четыре года, — сказала она, — и когда узнала, что она едва не погибла, была так расстроена, что и не передать.
— Я понимала, что конец близок, — откликнулась Софи. — За последний год миз Морроу сильно сдала. У нее было больное сердце, но она говорила, что не хочет больше операций. Ей дважды заменяли клапан аорты. Она сказала…
Глаза Софи Рутковски наполнились слезами.
— Она сказала, что ей пора умирать и она знает, что скоро придет ее время.
— Неужели у нее не было никаких родственников, которых вы могли видеть? — спросила Нэн.
— Только ее мать, и та умерла десять лет назад. Она была очень старой, уже за девяносто.
— Она жила с миз Морроу?
— Нет. У нее была собственная квартира в Квинсе, но они часто виделись. Они были очень близки.
— Вы не знаете, у миз Морроу было много знакомых? — спросила Моника.
— Честно говоря, не знаю. Я приходила к ней только по вторникам на пару часов. Этого было достаточно. Другого такого аккуратного человека я не встречала.
«Вторник, — подумала Моника. — Она умерла в промежутке между вечером вторника и утром среды».
— Как она вам показалась, когда вы видели ее в прошлый вторник?
— Жалко, но я ее не видела. Она куда-то уехала. — Софи покачала головой. — Я удивилась, что ее нет дома. Она ведь была такой слабой. Я пропылесосила комнаты, вытерла пыль и переменила простыни на ее кровати. И постирала то немногое, что там было. Нет, простыни я не стирала. Она отправляла их в прачечную. У нее были тонкие хлопковые простыни, и ей нравилось, чтобы их стирали в профессиональной прачечной. Бывало, я говорила ей, что с удовольствием погладила бы их сама, но она хотела, чтобы все было как полагается. В тот вторник я пробыла у нее всего час. Она была такой щедрой. Всегда платила мне за три часа, хотя я говорила ей, что чистить или вытирать больше нечего.
«Оливия Морроу любила, чтобы все было сделано как полагается. Это очевидно, — размышляла Моника. — Почему я все время думаю о той наволочке, которая отличалась от остальных?»
— Софи, я заметила, что на кровати были красивые простыни персикового цвета, но одна из наволочек отличалась от трех других. Она была бледно-розового цвета.
