Но в Ориджине все изменилось. Большинство замков оказались пусты, так же как хутора и деревни. Избранный больше не мог грабить, а поставки из Нортвуда не поспевали за армией. Солдаты начали затягивать пояса, и, сказать по правде, это радовало Джоакина. Пиры в Нортвуде были хороши, но здесь, в древнем Ориджине, душа просила чего-то более великого, чем обжорство. Во дворе очередного захваченного замка воины обгладывали бараньи ребрышки, офицеры запивали красным вином пахучий сыр. Избранный смотрел, как кушают дети, и приговаривал:
— Друзья мои, все мы — одна семья!
Джоакин уронил ладонь на бедро Хаш Эйлиш и заметил, как оно округлилось. Помнится, раньше торчали кости, Мартин обзывал ее мумией, но теперь стало совсем иначе. Джо провел рукой по телу любовницы, огладил живот и грудь — всюду ощутил приятную мягкость. Даже запястья Эйлиш как будто поправились, браслет из дохлой мыши грозил вот-вот порваться.
Тогда Джоакин глянул на собственное брюшко: оно стало весьма рельефным, рыцарский герб вальяжно разлегся на этом холме.
— Гм.
Тоска зашевелилась в душе путевца. Сытость глушила мысли, не давая осознать причину тоски. Как-то все надоело, что ли.
— Вы приуныли, славный рыцарь? — Эйлиш приласкалась к нему, будто кошка.
— Душа просит чего-то…
— Моя тоже. Не пойти ли нам в постель?
— Да не об этом я… Мы много едим и мало сражаемся. Разве так добывают славу?
Эйлиш погладила пальцем герб на его груди.
— Вы свою уже добыли. Можно и отдохнуть.
— Не знаю… Мы идем по Ориджину, понимаешь? Это же легенда, а не земля! Я думал, все будет героически… Но мы только едим, а эти мрут без боя.
Она облизала пальцы.
— Я поняла, сир Джоакин: ваше сердце поэта требует романтики. Приглашаю вас на прогулку вокруг замка.
Он поморщился:
— Там всюду мертвецы.
— Уже нет, альмерцы их похоронили. Идемте же, будет красиво! Звезда в небе, горы вдали!
Джоакин дал себя уговорить. Предупредил Мартина об отлучке, тот лишь угукнул в ответ — так был увлечен беседой с леди Лаурой. Граф, конечно, не велел — ну и пусть. Виттор Шейланд очень умен, но здесь он точно ошибся: леди Лаура — чудесная девушка. Джоакин благородно пожелал Мартину удачи и ушел гулять.
Закатница оказалась права: красиво было. Луна и Звезда серебрили холмы, перистые облака украшали небо сказочными мазками. Бескрайняя даль открывалась глазу, лишь на горизонте взор упирался в черные клыки вершин. Джо высказал то, что лежало на душе:
— Нужно быть достойным человеком. Благородство сердца важнее титулов, так я считаю. Хорошо ли пировать, когда вокруг мертвецы?
— Они сами виноваты, разве нет? Могли подчиниться…
— Твоя правда, конечно. Но нужно еще уважение к смерти. Хоть и дурные, а все-таки… Альмерцы правы, что похоронили.
— Уважение к смерти, — повторила Эйлиш необычным голосом.
— Агатовцы и кайры — это звери. Но простой люд в чем виноват? Как-то оно неправильно… Граф говорит: все мы станем одной семьей. Разве можно так со своими братьями?..
— Братья — лишь те из них, кто принял нас как братьев. А остальные выбрали свою судьбу.
Джоакин помолчал. Иней мертвенно хрустел под каблуками.
— Я вот о чем тревожусь… После Первой Зимы мы же пойдем на Фаунтерру.
— Конечно. И Адриан, и Минерва отвергают Избранного. Придется встретиться с ними на поле боя. Но наша армия — сильнейшая на свете, разве нет?
— Еще бы. Мы легко разобьем Адриана, я волнуюсь не об этом… Дорога в столицу лежит через Южный Путь. Там мои родители и братья…
Эйлиш поцеловала его в щеку:
— Не тревожьтесь, славный мой! Вы — честный и добрый человек, не отравленный ядом злобы. Я верю, что все ваши родичи таковы. Сердце укажет им правильный путь — на нашу сторону.
— Надеюсь…
— Иначе и быть не может! Представьте, как вы обрадуетесь, встретив своих братьев под знаменами Избранного. А как восхитятся мать и отец, увидев вас во всей красе! Их любимый сыночек — один из лучших воинов мира!
— Ммм… — Джоакин невольно выпятил грудь.
— Вы пригласите родителей за наш стол, познакомите с Избранным и всеми полководцами, с лордом Мартином и леди Лаурой. Гордости не будет предела!
— Вот бы так и случилось, — выдохнул Джоакин.
Приятным мечтаниям мешал привкус тревоги. И вдруг путевец сообразил, как применить Хаш Эйлиш.
— Стой, послушай-ка. Ты же можешь чувствовать смерть? Ну, если кто-то погиб или скоро погибнет…
— Конечно, — она лукаво повела бровью. — Желаете проверить, не грозит ли вам?..
— За себя я не боюсь, — отрезал Джоакин. — Но если б ты через меня ощутила мать и отца… Можно так? Сумеешь?
Эйлиш нахмурилась:
— Сложное дело… Особенно на полный желудок…
— Постарайся. Очень прошу!
— Ну… если я смогу, обещайте, что и вы мне кое-что скажете.
— Что угодно. Давай же!
Эйлиш встала лицом к Звезде, размяла пальцы, погладила мышь на запястье. Укусила себя за губу.
— Как же мешает сытость!
Она стала тереть свои щеки, пока кровь обильно не прилила к ним. Развязала платок, подставила ветру голую шею. Лицо Эйлиш стало отрешенным и спокойным, глаза закатились. Она хрипло прошептала:
— Дайте руку, Джоакин…
Схватила его пальцы, принялась гладить, ощупывать. Вдруг замерла, будто наткнувшись.
