Клыкастого Рыцаря поддерживали вояки и бандиты — хорошо вооруженные, но малочисленные. Старину Элиаса — толпы моряков, ремесленников и звероловов. Каждый раз, как город менял хозяина, одни избивали и грабили вторых. Раньше произвол немного сдерживала угроза мести. Теперь, после смерти Крейга, сторонники Элиаса отбросили стеснение. Они гордо звали себя седыми — в честь старого графа, а противников — баранами и ягнятами. Седые метили себя белой чертой на одежде. Поначалу они били только тех, кто хвалил Крейга. Но бараны научились держать языки за зубами, а седые только вошли во вкус. Теперь они избивали любого, кто не носил белой полосы. Или — острого меча, как кайр Мердок.
— Чего вы стонете? — сказал Давиду кайр. — У них тут обычная круговерть. Когда Крейг приходил к власти, было то же самое.
— Потому и горько, — вздохнул Давид. — Можно жить без насилия, стоит только захотеть…
Голая баба с визгом пересекла улицу. Следом, отдуваясь, бежал бородач:
— Стоять, паскуда!
Мердок предложил:
— Вмешайтесь, отче. Помирите их, расскажите о вреде насилия.
Давид ниже опустил голову. Он ни разу не пытался остановить драку — чего скрывать, боялся. И за себя самого, и за нортвудцев. Если Давиду придется туго, кайр Мердок вступит в дело, и отнюдь не с кулаками. Потому священник говорил:
— Делаю лишь то, что могу…
— То бишь, ничего, — констатировал кайр.
Здоровенная лапа рухнула Давиду на плечо, его аж перекосило под тяжестью. Кто-то проревел над ухом:
— Эй вы двое, чего так медленно ползете? Ноги отсохли?
Кайр Мердок развернулся к медведю, откинул полу плаща.
— Желаете нас поторопить?
Здоровяк смекнул, что к чему, примирительно поднял руки:
— Да я ничего… Но вы шустрее, а то ж опоздаете. Начинается уже!
Теперь Давид заметил: люди на улицах, отвлекаясь на драки, все же двигались в определенном направлении — к цитадели графов Нортвуд.
— Что там будет?
— Как — что?! Старина Элиас выйдет на люди! Наш граф скажет речь! Шагайте живее… и полосы себе намажьте, чтоб не это…
Он бросил Давиду огрызок мела и поспешил к замку.
— А что, любопытно, — признал Мердок, ускоряя шаг.
Давид поколебался пару вдохов, затем провел черту на рукаве.
— О, так вы за седого графа? — усмехнулся кайр.
— Я за всех, — ответил Давид. — Людям не нужно делиться на стороны.
Таким было его кредо. Нет, больше: главная вера. Давид ощущал все человечество единым, слитным организмом. Для него не существовало хороших и плохих, злых и добрых, своих и чужих. Любую жизнь он почитал священной, а потому всякое насилие причиняло боль. Давид знал: мир достаточно изобилен, чтобы досыта накормить всех. Если правильно устроить государство, можно каждому — абсолютно каждому! — обеспечить достойную жизнь. Тогда исчезнут все причины для насилия. Люди злы, завистливы, драчливы только потому, что живут в нищете и унижениях. В том мире, который строит Давид, ничему этому не останется места.
Кайр Мердок в своих насмешках был так далек от истины, как Бездонный Провал — от грота Косули. Отец Давид делал все, что мог, — и это было очень много. Он не вмешивался в уличные драки, зато участвовал в игре масштаба всего континента. Сюда, в Клык Медведя, он тоже прибыл с весьма важной целью. Давид должен посетить церквушку Праотца Максимиана в южной части города. Этот визит, без преувеличений, может изменить весь ход истории.
— Что думаете: седой граф подружится с Избранным, а? — спросил рядом какой-то прохожий.
Ему ответили:
— Да они уже друзья! Это ж люди Избранного вернули графу замок! Ох, и разозлился Крейг, когда узнал.
— Тупой баран!
— Еще какой! Давно мог понять: у Избранного — сила! Победа за теми, кто на его стороне!
Давид поморщился. Точнее, испытал досаду, которой не дал отразиться на лице. Не существует никаких сторон, все человечество плывет в одной лодке. Между альмерцем и шаваном, между кайром и болотником, между лордом и подмастерьем нет существенной разницы. Давид не верил в «стороны», он был на стороне любого жителя подлунного мира. Именно потому являлся неоценимым агентом.
Каждому человеку, к которому его посылали, Давид искренне сопереживал, принимая чужую боль как свою. И в конечном итоге, ему открывались все. Хитрый торговец Хармон, проницательный герцог Ориджин, гневливая и мстительная леди Аланис, загадочная леди Иона… К каждой душе Давид с легкостью подбирал ключи. Как правило, подходил один ключ: доброта. Словами торговца, доброта — дефицитный товар, на который клюют все.
Давид был великолепен в своем ремесле. Его давно произвели бы в магистры, не будь он настолько ценен как агент. Это его, Давида, послали в Первую Зиму под видом паломника, чтобы узнать о странной болезни Десмонда Ориджина. В дороге он встретил беглянку — Аланис Альмера, — и провел крайне успешную импровизацию. Он стал другом и исповедником Аланис, и в свое время она проговорилась ему, какой Предмет ищет Кукловод. С этим знанием Леди-во-Тьме поставила ловушку в гробнице. Которая, правда, не сработала, но в том не его вина.
