Гроб, сбитый из неструганных сосновых досок, покоился в грязи. Возле него стояли, опираясь на лопаты, двое могильщиков. Я сосчитал присутствующих. Старый Исаак, хранитель Кладбища Забытых Книг, не пришел на похороны собственной дочери. Я узнал соседку из квартиры напротив, которая всхлипывала, мелко тряся головой, в то время как какой-то жалкого вида мужчина утешал ее, гладя по спине. Должно быть, муж, решил я. Рядом с ними стояла с букетом цветов женщина лет сорока, одетая в серое. Она молча плакала, сжав губы и стараясь отвести взгляд от могильной ямы. Прежде я никогда ее не видел. В стороне от всех, закутавшись в темный плащ и держа в руке шляпу, стоял полицейский, который накануне спас мне жизнь. Паласиос. Он поднял глаза и несколько секунд пристально смотрел на меня, не моргая. Скорбную тишину нарушали лишь слова священника, глухие, лишенные смысла. Я смотрел на гроб, забрызганный липкой грязью, представил ее лежащей там, внутри, и даже не заметил, что плачу, пока незнакомка не подошла ко мне и не протянула цветок из своего букета. Когда все уже начали расходиться, я все еще стоял у края могилы. По знаку священника могильщики принялись за работу при свете газовых фонарей. Спрятав цветок в карман пальто, я молча пошел прочь, так и не найдя в себе сил вслух произнести слова, что жили в моей душе.
Смеркалось, когда я добрался до выхода и понял, что скорее всего уже опоздал на последний автобус. Настроившись на длительную пешую прогулку вдоль кладбищенской стены, я зашагал по дороге, ведущей в Барселону. В двадцати метрах от ворот был припаркован черный автомобиль с зажженными фарами. За рулем сидел какой-то мужчина и курил. Поравнявшись с ним, я увидел, что это был Паласиос, который тут же открыл дверцу и знаком пригласил меня сесть.
– Садись, я подброшу тебя до дома. В это время здесь нет ни автобусов, ни такси.
Я секунду поколебался:
– Предпочитаю прогуляться.
– Не говори глупости. Садись.
Он говорил тоном человека, привыкшего командовать и не сомневающегося, что ему тут же подчинятся.
– Пожалуйста, – добавил он.
Я сел в машину, и полицейский завел мотор.
– Энрике Паласиос, – представился он, протягивая мне руку.
Я не ответил на его рукопожатие.
– Высадите меня на бульваре Колумба, дальше я сам доберусь.
Автомобиль рывком тронулся с места. Мы выехали на шоссе и довольно долго молчали.
– Я хочу, чтобы ты знал: мне очень жаль сеньору Монфорт.
Эти слова в его устах прозвучали для меня как непристойность.
– Я вам очень признателен за то, что вы тогда спасли мне жизнь, но должен сказать, что мне глубоко наплевать на ваши сожаления, сеньор Энрике Паласиос.
– Я не такой, как ты думаешь, Даниель. Мне бы очень хотелось помочь тебе.
– Если вы рассчитываете, что я скажу, где Фермин, то можете высадить меня прямо сейчас.
– Меня абсолютно не интересует, где твой друг. Я сейчас не на службе.
Я промолчал.
– Ты мне не доверяешь, и я тебя не виню. Но по крайней мере выслушай меня. Все зашло слишком далеко. Эта женщина не должна была погибнуть. Прошу тебя, не лезь в это дело и навсегда забудь о существовании того человека, Каракса.
– Вы говорите так, будто я могу что-то изменить. Я всего лишь зритель. А представление разыгрываете вы и ваш шеф.
– Я сыт по горло похоронами, Даниель. И не имею ни малейшего желания присутствовать на твоих тоже.
– Тем лучше, вас никто и не приглашает.
– Я говорю серьезно.
– Я тоже. Будьте любезны остановиться, я выйду.
– Через пару минут мы будем на бульваре Колумба.
– Это не имеет значения. От вашей машины несет смертью, так же как и от вас. Дайте мне выйти.
Паласиос сбавил ход и притормозил у обочины. Я вышел из машины и захлопнул дверцу, стараясь избежать его взгляда. Я ожидал, что он тут же уедет, но полицейский не торопился трогать с места и даже опустил стекло. Мне показалось, что я прочел на его лице искренность, даже боль, но все же я не мог поверить своим глазам.
– Нурия Монфорт умерла у меня на руках, Даниель, – сказал он. – Мне кажется, ее последние слова предназначались тебе.
– Что она сказала? – От холода у меня перехватило дыхание. – Она упомянула мое имя?
– Она бредила, но, думаю, она имела в виду тебя. В последний момент она сказала, что есть тюрьмы пострашнее слов. Потом, перед самой смертью, она попросила передать тебе, чтобы ты ее отпустил.
Я ошарашенно взглянул на него:
– Кого отпустил?
– Какую-то Пенелопу. Я решил, что это, должно быть, твоя невеста.
Паласиос наклонил голову, и автомобиль исчез в темноте. Я стоял, ошеломленный, глядя, как огни машины растворяются в сине-алых сумерках. Спустя мгновение я уже брел по направлению к бульвару Колумба, твердя про себя последние слова Нурии Монфорт и не находя в них смысла. Дойдя до площади Порталь де ла Пас, я остановился посмотреть на волнорезы возле причала для прогулочных катеров. Я присел на ступеньки, ведущие к мутной воде, в том самом месте, где одной изжитой много лет назад ночью впервые увидел Лаина Кубера, человека без лица.
– Есть тюрьмы пострашнее слов, – прошептал я.
