Странное чувство первобытного голода овладело мной, голода, который насмехался надо мной видениями окровавленных суставов; и когда это чувство увеличивалось до размеров, превышающих мое естественное отвращение к такой «трапезе», и я в ужасе начинал метаться по постели, большая рука Уэшти словно отводила от меня эти страшные картины моего болезненного воображения и ставила передо мной блюдо с прохладным виноградом из подвалов дядиного дома. Но когда она вновь укладывала меня в постель, мной опять овладевала жажда и, к своему ужасу, я желал крови. Я, кажется, уже знал ее вкус, помнил ее и желал ее так страстно, как никогда и ничего другого в жизни. Я думал о животных, наполненных кровью, о людях, в чьих жилах она струилась, и о наиболее соблазнительных из них всех: о маленьких детях. Я думал о школе, об единенных тропинках, ведущих к ней, и о маленькой девочке с золотистыми волосами и розовыми щечками, вприпрыжку бегущей ранним утром к тенистым зарослям, где я, спрятавшись, буду поджидать ее…
В щели между задернутыми занавесками возник сумрачный свет раннего утра. Начинался день. Тайком я сполз со своей кровати, но был принужден этой большой женщиной вновь возвратиться на нее. Уэшти поменяла мою повязку с такой ловкостью, что я не почувствовал никакой боли, хотя рана снова открылась и стала кровоточить. Посыпала ли она при этом мою рану странным порошком с тяжелым запахом, сопроводив это действие монотонными заклинаниями?
Находился ли в это время в свернутом стеганом покрывале, лежащем в ногах моей постели, рогатый череп козла, с которого только недавно содрали плоть, так что было видно пламя горящей внутри черепа свечи, и пустые глазницы вместе с отверстиями ноздрей и маленькими челюстями животного явили в темноте образ мерцающего креста?
Должно быть, что-то из всего этого происходило на самом деле. Иначе где еще я мог услышать эти слова заклинания или столкнуться с такими видениями – я, человек, который до сего времени никогда не слышал о священном поклонении Буду, который никогда не придавал особого смысла рассказам Фелиции о том, что Уэшти почиталась среди ее соплеменников как колдунья, и у которого не было ни малейшего предчувствия, что он и его любимая уже опутаны паутиной опасностей? Но были еще более веские доводы, о которых я расскажу позднее, заставляющие поверить в реальность этих вещей.
Доктор Браун поднял большую суматоху из-за смененных бинтов. Уэшти, которая ушла на время, чтобы прислуживать своей госпоже, было приказано не пускать в дом. Мое плечо, на котором до этого появились признаки заживления раны, стало выглядеть намного хуже. Начиналась гангрена; и операция становилась необходимой; и моя правая рука с каждым днем делалась все тоньше и слабее. Но никогда больше я уже не испытывал то извращенное чувство голода, ту омерзительную жажду крови, которые превзошли даже ужас, переполнявший меня, и застывшие в моей душе глубоким, вызывающим тошноту, отвращением.
Другие сны, наполненные обычными страхами, от которых я пробуждался, вспотев от испуга, заняли место этих кошмаров. Или это был, вероятно, один-единственный сон, повторяющийся на протяжении четырех или пяти ночей.
Фелиция и я, вновь и вновь снилось мне, опять пробирались через снежные сугробы вокруг Холма Повешенных по следам исчезнувшего Де Реца. Но когда мы достигали опушки небольшой рощицы, следы изменялись и превращались в такие же маленькие отпечатки, как и тот одинединственный, который мы с адвокатом обнаружили на золе около камина старого Пита. Опять в моих ушах звучал страшный вопль Фелиции.
Но когда я, поваленный в сугроб бешеной атакой монстра, напрягаясь изо всех сил, метался на снегу, вдруг явился мосье де Сен-Лауп, помахивающий своей украшенной кисточкой тростью, и в его глазах была та же ироническая усмешка, как и при нашей последней встрече. Одет он был так же тщательно и аккуратно, как и всегда, исключая только то, что семенил он к нам по вновь выпавшему снегу босыми ногами.
