Внезапно, вопреки законам логического мышления, меня обожгло сожаление, что мне не удалось изучить следы на снегу, выпавшем в тот вечер, когда я был свален с ног напавшим на меня волком. Не показали бы они, что Де Рец имел двойника, незаметно подкравшегося к нам сзади, когда я и Фелиция были целиком поглощены пылкой и страстной беседой?.. Куда, собственно говоря, исчез в тот вечер огромный пес, не заметивший волка и даже не почуявший запаха его следов? Уэшти, как я догадался, задавала себе этот вопрос и, нескованная границами рационального мышления, нашла на него легкий ответ. Поведение Де Реца, который вел нас с адвокатом по следам волка на протяжении нескольких миль, было для нее, вероятно, не более чем примером, подтверждающим его коварство. И вдруг она явилась предо мной, словно материализованная из покойного воздуха моей комнаты моей попыткой проникнуть в ее сознание и желанием понять ход ее мыслей.
Я не могу сказать, что, подняв глаза, я обнаружил ее рядом с собой. Я думаю, что, погруженный в свои фантастические идеи, я просто пристально смотрел в пространство прямо перед собой. Я не услышал ни звука и не почувствовал ни малейшего движения. Но в призрачной раме между инкрустированными стойками моей кровати, темным балдахином и стеганым покрывалом, лежащим в моих ногах, вдруг появилась в своем блестящем тюрбане и повязанной крестнакрест поверх платья косынке черная гаитянка.
Ее сильные руки были сложены на груди, а сверкающие глаза задумчиво устремлены на мое лицо.
Я пристально смотрел на Уэшти до тех пор, пока она наконец не заговорила.
– Генри и меня собираются прогнать отсюда, мистер Фарриер, сэр; и я осмелилась прийти сюда, чтобы попрощаться с вами, – произнесла она своим низким глубоким голосом. И со звуками ее речи все фантастические идеи, которые я связывал с ее образом, вдруг показались мне вдвойне абсурдными: настолько ее манера держать себя была преисполнена сдержанного внутреннего достоинства.
– Да, сэр, – ответила она, увидев выражение удивления на моем лице, – мосье де Сен-Лауп настаивает, что мы должны уйти, он говорит, что нас надо продать на Юг. Но мисс Ф'лицья не позволяет этого, ни за что не позволяет. Она отправляет нас к своей кузине в Вирджинию, отправляет в подарок. И я осмелюсь попросить вас, чтобы вы всегда были для нее хорошим другом, мистер Фарриер, сэр, что бы ни произошло. Что бы ни произошло, – повторила она торжественно, как только я собрался сказать ей несколько успокаивающих слов. – Никогда не делайте ничего, что могло бы помешать вам находиться рядом с мисс Фелицией, чтобы помочь девушке, когда ей понадобится рука, на которую можно опереться.
– Но, Уэшти, что может случиться с твоей госпожой такого, что заставило бы меня встать на ее защиту? – сбитый с толку словами гаитянки, смущенно спросил я.
– Ваш гнев, сэр, ее и ваша гордость и ваше разбитое сердце.
– Из-за ее замужества с мосье де Сен-Лаупом, ты это хотела сказать? – вкладывая отвращение в свои слова, спросил я ее с каким-то свирепым, ранящем сердце болезненным удовольствием.
– Да, сэр. Это именно то, что я имею в виду.
Только всегда помните, что она делает не то, что хочет, а то, что должна совершить ради своего дяди, подобно тому, как отправляет к своей кузине нас с Генри.
– Тогда, – сказал я, – я буду вынужден подружиться с мосье де Сен-Лаупом, если я только хочу быть достаточно близко к ней, чтобы в нужный момент оказать девушке помощь. Ты это имеешь в виду?
– Да, сэр, подружитесь с ним. Как раз именно это я и хотела сказать. По крайней мере, будьте с ним дружны настолько, насколько это будет в ваших силах.
– Я сомневаюсь, Уэшти, позволит ли мне француз быть его другом.
– Он обязательно позволит вам это, мистер Фарриер, сэр, – ответила она с горячей уверенностью. – Ему будет приятно дружить с вами, потому что в этом случае вы часто будете видеть его рядом с мисс Фелицией и до их свадьбы, и после того, как девушка выйдет за него замуж. Он знает, что вы любите мисс Ф'лицью, он догадывается и о том, что она любит вас; а таким людям, как он, доставит большое удовольствие постоянно видеть ваше несчастье и знать, что он может делать с девушкой все, что он захочет.
– Но он должен знать, что и ты будешь несчастна, если будет несчастна твоя госпожа, – возразил я. – И несмотря на это он изгоняет тебя.
При этих словах облик ее резко изменился.
Из глаз исчезло выражение почти детской тоски, в то время как брови сошлись на переносице, а губы скривились в зловещей и беспощадной гримасе.
