Кроме того, в тот день Барри принес мне приглашение на ужин, на котором мой дядя собирался официально объявить о помолвке своей племянницы с мосье де Сен-Лаупом. С удовольствием старого слуги, радующемуся всему, что бросает тень на величие дома его хозяина, добрый глупый Барри не уберег меня от подробностей тех утонченных приготовлений, которые будущий жених совершает в ожидании встречи со своей невестой. Он со смаком описывал шелковые драпировки в опочивальне, инкрустированную кровать и элегантную карету с лошадьми черной масти, которые должны будут отвезти чету новобрачных в свадебное путешествие в Нью-Йорк. Экипаж был даже снабжен комплектом ходовых роликов, которые должны были заменить колеса в том случае, если обильный снег выпадет раньше, чем молодые вернутся в свой дом. И карета и лошади уже стояли в конюшне таверны, потому что пока еще не была построена подобающая им конюшня в усадьбе старого Пита.
– Обильный снег раньше их возвращения? – воскликнул я. – Ты хочешь сказать, до их отъезда, не так ли?
– Не похоже, мистер Роберт; середина декабря, вы же знаете, – ответил старый слуга; и в ответ на мое удивление он рассказал мне, что пока еще день венчания не определен, но он пришел к заключению, что это событие должно произойти задолго до Рождества. «Моунсир» преисполнен желания поскорее завершить это дело.
Я догадываюсь, что благодаря эффекту, произведенному на меня этими новостями, доктор Браун не только позволил, но и посоветовал мне начинать выходить из дома, хотя и делать это с осторожностью, дабы не переутомлять себя, так же как и ограничивать свои прогулки дневными солнечными часами. Итак, на следующий день, закутанный в теплое пальто и опирающийся на свою прогулочную трость тяжелее, чем мне бы того хотелось, я шел по улице, еле передвигая ноги, туда, где видел наилучшую перспективу повстречаться с солнечным светом и наименьшую опасность подвергнуть мою висящую на перевязи руку пристальному разглядыванию любопытных глаз праздных прохожих и сочувственным взорам знакомых. Но не успел я отойти от своего дома, как позади меня раздался стук копыт, скрип вращающихся колес и веселое приветствие голоса, услышать который я желал менее всего на свете. И в следующее мгновение красивая новенькая карета остановилась рядом со мной у обочины тротуара и мосье де Сен-Лауп, выпрыгнув из экипажа, распахнул передо мной дверцу, приглашая меня занять одно из мест внутри салона.
Он только что заезжал за мной на мою квартиру, объяснил он; а сейчас он поглощен испытаниями кандидата на роль форейтора. Не присоединюсь ли я к нему? Мы бы вдвоем увидели, как этот парень управляется с лошадьми на трудном подъеме на участке дороги, ведущей между холмов к его «коттеджу», а затем, прежде чем мы проверим парня на спуске, мы могли бы подкрепить нашу храбрость стаканом мадеры и бисквитами. Кроме того, он хочет показать мне свой дом. Я ведь так и не видел его со дня смерти старого Пита? В его поведении было заметно определенное приукрашивание предвкушаемого им события.
Никогда прежде мое самообладание и воля не испытывали большего напряжения, чем в последующий час, ибо я был подвергнут самым искуснейшим мучениям. Я должен был не просто выдержать все эти муки, но выдержать их настолько безупречно, чтобы произвести впечатление человека, совершенно не заметившего стараний француза. С принятым на себя притворством, показывающим, что родственная привязанность является самым сильным чувством, которое когда-либо могло существовать между мной и Фелицией, я был вынужден, словно единственный в мире человек, способный объяснить другому вкусы и пристрастия девушки, знакомиться с меблировкой дома, выслушивая попутно напыщенные восклицания Сен-Лаупа в адрес ее красоты, которые хотя никогда и не выходили за границы правил хорошего тона, но произносились с заранее предвкушаемым удовольствием, вызывающим багровые пятна на моих скулах. И все это время на моем лице находилась маска полного простодушия, показывающая, что все происходящее рядом со мной не вызывает во мне каких-либо иных, более сильных душевных волнений, чем простые чувства, естественные для родственника в данных обстоятельствах, тогда как за радостным выражением темных глаз француза пряталась убийственная насмешка, а в легкомысленных интонациях его голоса таились нотки безжалостного сарказма; и я стал отдавать себе полный отчет в том, что Сен-Лаупу известно о моем бессилии и о том наслаждении, которое француз испытывает от причиняемой им мне боли. Более того! Я почувствовал, что он догадался о моем намерении терпеливо пройти через все испытания, навязанные мне им, и о причинах, заставляющих меня поступать подобным образом.
