Я поблагодарил француза за гостеприимство, но сказал, что вино все еще запрещено мне моим врачом и что меня слишком страшит опасность ушибить плечо при спуске с холма в карете; и поэтому я вернусь в город пешком. За исключением того, что экипаж француза обогнал меня на дороге, и Сен-Лаупа не было в нем, у меня не сохранилось больше никаких воспоминаний ни о моем спуске с холма, ни о том, кого я встречал на улицах, ни о том, каким образом я добрался до дядиной двери. Дом я нашел в том состоянии радостной суеты, какая в большинстве случаев сопровождает приготовления к важному и значительному празднику. Чтобы принять меня, Барри, с закатанными рукавами рубашки и в фартуке из зеленого сукна, даже оставил двух нанятых ради такого события официантов, накрывавших под его надзором длинный обеденный стол в столовой. Мисс Фелиция, сказал он мне, заканчивает в гостиной составление последних букетов из живых цветов, и тотчас же провел меня к ней.
Я знал, что в это время суток и в такой ясный день вся гостиная должна быть заполнена светом, ибо дом стоял на достаточно высоком месте и солнце, склоняющееся к вершинам холмов за рекой, заливало комнату потоками своих стремительных лучей. Но в моей памяти она осталась местом мрачного уныния, единственным светлым пятном в котором была Фелиция, чей стройный силуэт с золотым нимбом вокруг головы феерически выделялся на фоне высокого окна; рядом с ней находилась ее новая служанка, проворная молодая особа, заменившая благодаря необыкновенной щедрости мосье де Сен-Лаупа Уэшти. Увы, даже ее любезная воркующая скороговорка звучала насквозь фальшиво.
– О, Роберт, как хорошо, что вы пришли!
Но вы подвергнете свое здоровье опасному воздействию холода вечерних сумерек, если задержитесь здесь чуть дольше, чем это возможно.
Хиби, эта работа может подождать, пока я не позову вас. Садитесь, кузен Роберт.
– Нет, – произнес я с трудом. – Давайте порадуемся последним солнечным лучам, кузина Фелиция, и пока не зашло солнце, погуляем в саду. То, что я должен сказать вам, не займет много времени.
Ни я, ни Фелиция не произнесли больше ни слова до тех пор, пока горничная не принесла девушке ее плащ и мы не вышли на посыпанную гравием дорожку сада, откуда в тот вечер приезда моей кузины, казавшийся теперь таким далеким, огромный волк свирепо глядел на нас…
И тут я взорвался:
– Фелиция, вы не можете иметь серьезных намерений довести до конца то, что вы собираетесь совершить!
– Я не имею серьезных намерений? – прервала она меня прежде, чем я успел сказать еще хоть слово. – Прогнала ли бы я Уэшти – Уэшти, которая вскормила и воспитала меня – и старого Генри, который был личным слугой моего отца, еще когда они оба были маленькими мальчиками, если бы я не собиралась довести до конца то, на что я решилась?
Ее голос был таким печальным, так наполнен грустью, унынием и твердостью принятого решения, что я смотрел на нее, как редко смотрят на своего собеседника, по крайней мере, когда люди молоды и полны искреннего пытливого негодующего желания понять другого.
Фелиция встретила мой взгляд своими полными чистоты и непорочности глазами, лицо ее было спокойно, линия губ легка и тверда, так что красоту ее рта не портила ни единая черточка, ни малейший штрих. И по этому взгляду девушки я понял, что у меня нет никакой надежды поко-сбать ее в принятом ей решении. Тем не менее после того, как Фелиция закончила говорить, я сказал ей о том, ради чего я пришел сюда.
– Этот человек отвратителен, Фелиция – он сластолюбец – и он жесток. Я пришел к вам после того, как провел с ним час, осматривая тот дом, в котором он намерен поселиться вместе с вами. Я не могу рассказать вам… Зрелая женщина, возможно, поняла бы…
– Я понимаю достаточно, чтобы знать, насколько он жесток и бессердечен – и я тем более желанна ему, потому что он знает, что я ненавижу его и люблю вас… Я сказала ему об этом…
– Вы сказали ему, что – что вы любите меня! – воскликнул я, ив моих глазах отразилась гордая посадка ее головы и чистый и светлый взгляд, с которым Фелиция сделала мне свое признание.
– Да. Сен-Лауп спросил меня об этом. И я поступила так, как я только что рассказала вам. Я должна была это сделать – сказать ему, что если он возьмет меня в жены, то возьмет нелюбящей его. Он ответил мне, что я буду не первой девушкой, входящей в его жизнь с неохотой, чтобы потом навсегда остаться его преданной рабыней. Позднее – это был вечер, следующий за тем, в который я дала ему обещание выйти за него замуж – он спросил меня, не люблю ли я вас, и когда я запнулась с ответом, напомнил мне, как он застал нас вместе в те снежные сумерки, когда волк ранил вас. Я сказала ему, что, по крайней мере, думаю, что полюбила вас именно в тот вечер.
«Вы все еще любите его», – настаивал он.
«Мосье, – сказала я ему – мы говорили с ним по-французски, ему нравилось, когда я говорила с ним на этом языке, – мосье де Сен-Лауп, с тех пор, как вы заставили меня признаться в моей любви к Роберту Фарриеру, я поняла, что буду любить его всем сердцем – и примите к сведению это утверждение».
