История об ужасном открытии пастора вскоре была им рассказана. Возвратившись незадолго до полуночи с вечеринки у моего дяди, пастор сразу же был приглашен к смертному одру маленькой Ван Зайл. Впрочем, его пасторская помощь этой несчастной семье послужила ему небольшим духовным утешением. Пастор оставался у тела несчастной девочки до конца, и в ранние утренние часы на обратном пути домой он заметил свет в конторе адвоката. С мыслью о взломщиках, характеризующей этого прекрасного пожилого джентльмена как человека храброго, он, не теряя времени на наблюдения, схватил свой крепкий и тяжелый посох из черного дерева, на цыпочках поднялся по ступеням крыльца и украдкой заглянул сквозь щель в задернутых занавесках на окне, расположенном рядом с входной дверью. Комната была хорошо освещена свечами, горевшими, очевидно, на письменном столе. Сегмент пола, ножки у основания письменного стола и ноги Киллиана в полумраке в запачканных грязью сапогах для верховой езды, в которых он вернулся из своей поездки – это единственное, что пастор мог разглядеть с того места, где он стоял.
На мгновение у пастора мелькнула мысль, что ему следует бесшумно удалиться. Но потом, подавленный сценой, в которой он перед этим принимал участие, пастор подумал, что несколько минут дружеского разговора могли бы стать приятным переходом ко сну; и он поднял руку и постучал. Затем он постучал еще и еще раз. Ноги в запачканных сапогах и не шевельнулись. Не свалил ли эсквайра крепкий сон, налетевший на него после долгой езды верхом на холодном зимнем воздухе, или он заболел? Но что-то в положении обутых ног адвоката вызывало удивление: они не походили на расслабленные ноги спящего человека. И мистер Сэквил попробовал толкнуть дверь. Она поддалась, и он вошел в дом.
Эсквайр Киллиан сидел прямой, как стрела, опираясь на спинку своего стула с подлокотниками, пальцы его левой руки сжимали край письменного стола, а сама рука, прямая и негнущаяся, удерживалала его в таком положении. Но голова его была низко наклонена к правому плечу. Широкая глубокая рана шла по левой стороне шеи от основания уха до почти Адамова яблока, а пальцы его правой руки, покоившейся на коленях, сжимали перочинный ножик с длинной и тонкой рукояткой, которым, видимо, и был нанесен этот страшный удар. Его рубашка, складки широкого развязанного шарфа и рукав его немного потертого пальто были пропитаны кровью. Мистер Сэквил не заметил лужы крови, багровеющей в тени стола, пока подошвы его туфель не скользнули по ее поверхности. Когда пастор дошел в своем рассказе до этого места, он посмотрел на свою сейчас уже безукоризненно чистую обувь, словно вдруг ощутил, что засохшие капли той страшной жидкости все еще оставались на ней.
Ночной дозор, когда пастор нашел его на одной из улиц городка, был в состоянии добавить очень немногое к обстоятельствам, способным пролить свет на трагическое происшествие с эсквайром Киллианом. Они видели его часом раньше, когда эсквайр спутился по Хай-стрит и вошел в свою контору. Он «шел довольно широким шагом», сказали полицейские.
– Как если бы он был пьян? – спросил пастор.
– Да, если бы это был не эсквайр, а кто-нибудь другой, они могли бы так подумать. Констебль с большой неохотой сделал это признание, вероятно, принимая во внимание то обстоятельство, что состоит на службе у муниципалитета, напомнил мне мистер Сэквил, и стража, встретив пошатывающегося адвоката, предположила, что он ужинал в доме одного из членов городского совета.
Волкодав француза бежал следом за адвокатом в четырех-пяти шагах позади него, как томящийся одиночеством пес составляет иногда компанию знакомым своего хозяина, если случайно оказывается рядом с ними поздней ночью.
Животное взбежало по ступеням конторы вместе с адвокатом и оказалось бы внутри дома, если бы эсквайр Киллиан, обернувшись на пороге, не прогнал его прочь решительным пинком и громкими ругательствами.
– А теперь, – закончив свой рассказ, произнес пастор, – поведайте мне, откуда вы узнали, что Киллиан вернулся в город? Ваши слова останутся в строгом секрете, – заметив мои колебания, продолжал он. – Следователь не станет интересоваться такими тонкостями. Он имеет дело с фактом явного самоубийства и станет искать, мотивы этого поступка в адвокатских делах нашего бедного друга, хотя те, кто был близко знаком с Киллианом, знают, что полицейские не найдут в его юридической практике ни малейшего нарушения правовых норм. Причина самоубийства лежит глубже, в каком-то неожиданном событии – вероятно, удар оказался такой силы, что рассудок эсквайра был потрясен настолько, что он покончил счеты с жизнью раньше, чем смог прийти в себя – или я сильно ошибаюсь.
